Вячеслав Шторм 
Звени, монета, звени

Аннотация

Сначала были Четыре Богини.
Четыре Извечные…
Потом – сотворенные ими Супруги-Творцы.
Потом – Первый Предел, обитель вечно юных и бессмертных Магов.
И только много позже – Четыре Предела Людских, разделенных неодолимыми Границами. И пересекать их могут лишь четверо Избранных – четверо Мудрых, каждый из которых правит своим Пределом.
Так было.
Но теперь Первый Предел, разрушенный войной, лежит в руинах – а последний уцелевший маг, чернокнижник Трейноксис, одержим безжалостной жаждой возродить свою расу ценой УНИЧТОЖЕНИЯ РАСЫ ЛЮДЕЙ.
Вызов ему бросают Мудрый Западного Предела Лаурик – и его юный ученик, изгнанный из таинственного Алого Ордена…

Вячеслав Шторм

Звени, монета, звени

Храбрейшими являются те,
кто ясно видит, что их ожидает,
будь то слава или опасность,
но, несмотря ни на что, идут этому навстречу.
Фукидид

– Спой мне, сказитель, о том, что прошло,
О том, что было, что нет.
Спой мне, сказитель, кому повезло,
А кто попал на тот свет.
Кто был герой, а кто – ни при чем,
Кто на виду, кто в тени.
На стол упав золотистым лучом,
Звени, монета, звени.
Камень крошится, ржавеет металл,
На месте кострища – зола.
Спой мне, сказитель, о тех, кто встал,
Не убоявшись зла.
Кто – со щитом, а кто – на щите,
Не избежав западни.
Напоминаньем о давней мечте
Звени, монета, звени.
Спой мне, сказитель, где тьма и где свет
Над миром вознесены.
Спой мне, сказитель, раскрой свой секрет,
Как явью делают сны.
Тех, кто ушел, в ночной тишине
Негромким напевом мани.
Гимном прощальным седой старине
Звени, монета, звени…
[Стихотворение написано совместно с Антоном Паникиным.]

ПРОЛОГ

Не для легенд

Не для легенд. Герб не блестит,
Клинок ржавеет знаменитый.
Не для легенд. Герой бежит
Или в грязи лежит, убитый.

Забыта честь, мертва любовь,
И никогда не повторится.
Не для легенд. Стекает кровь,
Пятная древние страницы…

Пятый Предел

Пламя пляшет в камине. Опаляюще жаркое, ненасытное. Странное. Странное потому, что пламя в камине есть, а дров нет. Нет ни дров, ни хвороста, ни даже крохотного клочка сухого мха или бумаги.
Впрочем, бумага как раз есть. И даже не клочок – целый лист. Он наполовину исписан и, судя по неровному левому краю, вырван из книги. Он лежит на самом краю стола, и достаточно легкого движения руки, чтобы жадно облизывающийся в предвкушении огонь принял новую порцию пищи. Принял, закрутил, стер навсегда написанные некогда буквы. Кстати, что там написано?

«…ся с Маской. Он ответил, что также пытался пару дней назад по своим делам поговорить с Олларом, но безрезультатно. Тогда, по словам Маски, мой брат не поленился Переместиться в Южный Предел. Отец Оллара сообщил, что накануне его сына забрал с собой Мудрый Лаурик. Лаурик на Зов Маски не ответил, мои попытки тоже ни к чему не привели. Видят Всеблагие, всё это очень странно. Насколько мне известно, ни один из Мудрых за всю историю Пределов не сталкивался ни с чем подобным. Завтра Маска обещал Переместиться в мой Предел: быть может, то, что не получилось у нас поодиночке, станет возможным, когда мы объединим свои усилия?…» 

Что бы это значило? Кто это написал? Может быть, мужчина, сидящий сейчас за столом? Или это и не человек вовсе, а искусно раскрашенная и одетая в шелка мраморная статуя? Разве может у живого человека быть лицо со столь совершенными чертами, что хочется отвернуться или зажмуриться? Даже не лицо – Лик. Лик, исполненный света. И разве может живой человек сидеть настолько неподвижно, с закрытыми глазами? Кстати, это правильно, что глаза закрыты. Никто, никто в созданных Четырьмя Пределах не сможет изваять на таком лице глаза ему под стать. Довольно и смеженных век с такими изящными длинными ресницами, выглядящими совершенно как живые. Да, великим искусником был неведомый скульптор, сумевший воплотить такое. Кажется, сумей преодолеть внутренний трепет, задержи на лице взгляд чуть дольше, и непременно сумеешь уловить тот миг, когда ресницы дрогнут.
Голос – негромкий, спокойный и исполненный какой-то гипнотической внутренней силы – звучит в окружающей тишине неожиданно и, кажется, со всех сторон:
– Ты был прав и не прав, братец. И даже представить себе не мог, когда писал это, насколько. Прав в том, что никогда еще в Пределах не случалось подобного. Никто из гончих псов Четырех Сучек не терял следа и не переставал слышать остальную свору… Не прав же… Не прав же в глупой, пустой надежде своей. Даже соберись вы все вместе, вам бы никогда не удалось противостоять мне, как не удалось вашим Хозяйкам уничтожить Первый Предел и стереть память о Тех, кто создал его и меня. И еще не прав был ты, когда, узнав истину, не захотел отринуть оковы и перестать быть убийцей. Как и все остальные.
Ища источник этого голоса, любой рано или поздно обнаружит в дальнем углу комнаты три огромные стеклянные сферы. И в каждой, не касаясь ногами пола, как застывшее в янтаре насекомое – человеческая фигура. Старик. Мужчина средних лет. Мальчик. А повернувшись обратно к столу и к сидящей за ним дивной статуе, видишь невозможное: глаза, которых не может быть, которые невозможно даже представить, широко раскрыты. И из них на тебя изливается мрак. А совершенные губы статуи двигаются, и звучит тот самый голос:
– Впрочем, от тебя я и не ожидал иного ответа. Ты слишком закостенел в убийствах и пороке, слишком привык бездумно выполнять волю своих владычиц и пользоваться теми крохами Их Силы, которые Они тебе швырнули, как кость собаке. Крошка Оллар – твой верный ученик и последователь, к тому же он пока слишком мало умеет, чтобы быть мне действительно полезным. А вот ты, Лаурик… – Рука статуи – или всё-таки человека? – поднимается со стола и палец, на котором блестит яростно-багровый рубин, обвиняюще указывает на мужчину: -…ты меня очень разочаровал. Слышишь, братец?
Лицо заключенного в стекло пленника искажает мучительная гримаса, рот раскрывается в яростном крике, но в комнате не слышно ни звука.
– Слышишь, – удовлетворенно кивает сидящий за столом. – А вот я тебя – нет, хотя прекрасно понимаю, что ты хочешь мне сказать. Так что не трудись понапрасну. Да, так о чем я? А, о разочаровании. Именно на тебя я возлагал самые большие надежды, ведь когда разум мой был затуманен Четырьмя Сучками, мы с тобою неплохо ладили. Пожалуй, в те дни я не кривя душой называл тебя, жалкого смертного, своим братом. Каких высот мы могли бы добиться вдвоем! Мир, в котором нет Пределов и Границ! Мир, где каждый житель – Мудрый, причем Мудрый, которого не ограничивает ошейник краткого человеческого века… Но ты, Лаурик, оказался лицемером и трусом. Скольких людей, вся вина которых заключалась лишь в том, что они удостоились Взгляда Изначальных Творцов, ты уничтожил без жалости и колебаний? Десять? Пятьдесят? Сто? И смерть их никак не отразилась на жизни всех прочих. Я же предложил тебе прервать жизни нескольких тысяч во имя блага миллионов. Помнишь, что ты мне ответил? По глазам вижу, что помнишь.
Сидящий за столом потягивается, как сытый кот, не сводя глаз с пленника:
– Вот так ты и оказался в ловушке, мой дорогой братец, рядом со всей своей «семейкой». Хочешь спросить, почему я просто не прикончил вас троих? Ну что ж, отвечу. Во-первых, я не в силах, – но пока, только пока, уверяю тебя, – изменить порядок, установленный вашими обожаемыми хозяйками. Убей я тебя, и в Западном Пределе тут же родится или, что еще хуже, раскроется подобно тебе очередной Мудрый. Конечно, я с легкостью устраню и его, но к чему вся эта суета? К тому же – и это будет во-вторых – в память о нашей былой близости я решил начать переустраивать мир именно с твоего Предела. А для этого мне удобнее всего одолжить твой облик, надеть маску, так сказать. Ведь они все так любят и почитают Лаурика Искусного, так им гордятся и так верят ему! И потом, кто, как не Лаурик Искусный, сам того не зная, создал мне идеальные условия. Ведь это ты, братец, хоть и не без колебаний, дал свое согласие на то, чтобы соединить два побега Королевского древа. Ты, поди, надеялся войти в историю как опекун и воспитатель Сильвеста Второго, а? Принести в Западный Предел золотой век процветания и стабильности, к вящей славе своей и своих хозяек? Ну что ж, твоей мечте отчасти суждено сбыться. Я лично прослежу, но только с одной оговоркой: если у Этайн родится ребенок, он станет черным проклятием для Четырех Сучек и всех их последователей!
При виде неприкрытой ненависти и отчаяния, которые наполняют глаза пленника, тело мучителя сотрясается в раскатистом смехе. Смех этот становится всё громче и громче, гуляет по пустой комнате с высокими потолками, отражается от стен и стеклянных сфер; заключенные в них люди пытаются закрыть себе руками уши; тела их, распятые в пустоте, выгибаются.
Отсмеявшись, прекрасный мужчина не спеша встает и приближается к сферам вплотную.
– Я рад, что вам нравится нарисованная мною картина, дорогие мои «родственники». Да, кстати, есть ведь еще и третья причина того, что я оставил вас в живых. Те милые шарики, в которых вы сейчас находитесь… они созданы моей Силой, что не имеет ничего общего с Силой Четырех Сучек. И что самое главное, они находятся здесь. В Первом Пределе. Пока вы в них, над вами не властны время, усталость, голод, смерть… Не постарев ни на минуту, вы можете провести внутри века и даже тысячелетия – и вы их там проведете! – Глаза говорящего опасно прищурились. – Вы станете свидетелями краха всего того, что составляло саму суть вашего существования, и проклянете тот день, когда появились на свет!
Круто развернувшись, мучитель идет к двери, но на пороге неожиданно останавливается и оборачивается:
– К сожалению, увидеть мой триумф своими глазами вам не суждено, но обещаю: мы будем видеться весьма часто, и я обо всём вам расскажу.
Несколько мгновений он смотрит на пленников, потом переводит взгляд на свой стол и, с легким неодобрением покачав головой, прищелкивает пальцами. Исписанный листок охватывает слепящее белое пламя, которое, моментально погаснув, оставляет на столешнице лишь малую горстку пепла…

Западный Предел

…Ночь накрывает плащом Бруг-на-Сиур и Ардкерр, дворец Ард-Ри Западного Предела. Черным плащом, расшитым искрами звезд, над которым багровым, налитым кровью оком, пылает полная луна. Все в Ардкерре спят, утомленные долгим днем. Спят беспокойно, тревожно, мучимые неизвестными страхами и страшными видениями. Спят и не просыпаются. Спят могучие воины и прекрасные девы, спят седобородые старцы и грудные дети, спят гончие собаки и резвые кони. И даже те спят, кому спать никак нельзя, кто поставлен этой ночью охранять покой друзей и родственников.
И сторожить преступницу.
На тех же самых местах, где сморил их странный сон, вповалку, даже не выпустив из рук оружия, спят стражи Ардкерра. Спят и не видят, как медленно скользит в пазах на воротах крепости тяжелый дубовый брус толщиной с предплечье могучего бойца. Скользит и падает на землю. Как медленно, со скрипом петель, распахиваются ворота – сначала на треть, потом наполовину и, наконец, настежь. Как в их проеме показывается одинокая человеческая фигура.
Мужчина – а когда человек попадает в полосу лунного света, отчетливо видно, что это мужчина, – с удовлетворением смотрит на спящих у ворот стражей, чуть кивает и идет через залитый луной двор. За его спиной слышатся тупые звуки ударов и придушенные хрипы: воинов, всё так же объятых сном, начинает с нечеловеческой силой и точностью поражать невидимое оружие, но он не оглядывается и идет вперед. Идет мимо длинных домов воинов, мимо хозяйственных построек и конюшен, дальше и дальше. Идет и не оставляет следов.
Наконец, мужчина останавливается у покоев Ард-Ри. Прищурившись, смотрит на них и заходит внутрь.
Возвращается он не один. За руку он ведет молодую женщину. Она могла бы показаться красавицей, если бы не широко раскрытые, остекленевшие глаза, да странные и неестественные движения, словно мышцы и сухожилия человеческого тела сокращаются и распрямляются против воли хозяина. Так движется марионетка в руках не слишком искусного кукловода – резко, рывками.
– Ты славно послужила мне, Ниам, – говорит мужчина, хотя знает, что женщина не может ему ответить. – Но твоя служба еще не окончена. Ты так похожа на свою сводную сестру: и обликом, и голосом, и речами. Из тебя бы получилась достойная жена для верховного правителя. Разве виновата ты в том, что, хотя у вас с Этайн один отец, твоя мать не рождена от Ард-Ри? Разве это повод для того, чтобы всю жизнь быть лишь второй после нее? Я – твой шанс, Ниам. Сейчас я перенесу тебя далеко отсюда, и ты будешь спать дальше. Когда же ты проснешься, всё будет зависеть лишь от тебя самой. Как знать – может, ты еще займешь когда-нибудь подобающее тебе место…
Фигуры мужчины и женщины подергиваются рябью, словно отражение в воде, к которому коснулись ладонью, и исчезают. Через несколько мгновений появляется только мужчина.
Один.
– Итак, проснувшись завтра утром, красавица Ниам не вспомнит ничего лишнего, – удовлетворенно произносит он, – но и суть того, что я ей сказал, она не забудет. Зерна упали на подготовленную почву, и если в тот момент, когда лесные воины Увенчанного Рогами найдут ее, она не назовется Этайн, значит, я совсем ничего не понимаю в людях… А теперь настала пора навестить и ее драгоценную сестричку.
Обогнув покои с северной стороны, мужчина вновь останавливается. Тяжелая, окованная железом дверь преграждает путь в подземелье, прорытое прямо под Бруг-на-Сиур. Рядом, привалившись спинами к холму, спят четверо воинов. Мужчина плавно поднимает обе руки параллельно земле, ладонями вверх, и широкие железные полосы на двери начинают вспучиваться, выгибаться вперед змеями, вырывая из дерева толстые гвозди, потом лопаются одна за другой, как гнилые веревки. Дверь раскрывается, за ней – мрак и запах затхлой сырости. На ладони мужчины вспыхивает огонек, и он начинает спускаться вниз. За его спиной вновь принимаются за свою жуткую работу призрачные клинки.
Спустя несколько минут мужчина возвращается. На плече он легко, как пушинку, несет еще одну женщину. Спящую, как и все в Ардкерре. Она очень похожа на первую, и будь обе не созданиями из плоти и крови, а статуями, любой бы сказал: у скульпторов, что их изваяли, был общий оригинал. Только если первая вышла из-под резца талантливого ученика, то над второй трудился мастер-виртуоз.
Брезгливо отдернув ногу от натекшей прямо на порог лужи крови, мужчина неожиданно бормочет: «Ах да. Чуть не забыл…». Он бережно укладывает свою ношу на землю, несколько мгновений копается в привешенном к поясу кошеле, а потом склоняется над одним из убитых – уже пожилым воином, длинные усы которого не скрывают шрам, давным-давно изуродовавший рот и левую щеку. Вложив в руку этого воина какой-то небольшой предмет, мужчина отступает на шаг назад и придирчиво рассматривает распростертое у его ног тело, затем резко хлопает в ладоши. Копье с длинным волнообразным наконечником, лежащее на земле подле одного из мертвых, внезапно приходит в движение и, описав в воздухе короткую дугу, с влажным хрустом пробивает грудь воина со шрамом, буквально пришпилив его к земле у самых ступеней, ведущих вниз. «Так-то лучше!» – удовлетворенно заключает мужчина и вновь поднимает так и не проснувшуюся женщину на руки. Не открывая глаз, она, задыхаясь, бормочет во сне: «Это ошибка, Коранн… Ошибка… Я же люблю тебя больше жизни, почему ты мне не веришь?…»
Неизвестно почему, но при этих словах мужчина останавливается.
– Бедная девочка, – произносит он. – Ты выбрала не того мужчину. Он не только с легкостью забыл о своей любви, но даже не смог подарить тебе ребенка, которого ты так хочешь. Как жаль, что ты мне не пара… Впрочем, от судьбы не уйти: ты понесешь от жителя благословенного Первого Предела и всё же станешь матерью. Пока ты не знаешь этого, но ребенок, которому суждено родиться от нашего союза, когда-нибудь встряхнет этот мир от вершин облаков до корней гор. Первый ребенок, рожденный в Первом Пределе за тысячу лет. И если всё пройдет, как я задумал, не последний…

Пятый Предел

Спальня поражает роскошью и изяществом. Кажется, будто в ней наяву воплотились самые смелые, самые неожиданные и изощренные мечты неведомого художника. Безупречный вкус и гармония чувствуются в любом, даже самом незначительном предмете.
На резном ложе, под расшитым изумительными золотыми цветами и листьями зеленым шелковым балдахином, спит прекрасная молодая женщина. Она почти обнажена, лишь тонкая рубашка, похожая на паутинное кружево, больше показывающая, нежели скрывающая, невесомо обтекает ее тело, туго натягиваясь на заметно округлившемся животе. Густые, медового цвета волосы женщины в беспорядке рассыпаны по подушке, на лбу выступила испарина.
– Коранн… – шепчут чувственные губы красавицы. – Коранн…
В спальню входит мужчина. В его руках резная чаша. Несколько мгновений он молча смотрит на спящую, словно любуясь ею. Но это не то восхищение, которое испытывает муж, глядящий на жену, и даже не то, с каким отец смотрит на дочь. Скорее такой взгляд уместен для художника, с удовлетворением созерцающего вышедший из-под его кисти портрет. Законная гордость мастера созданным им шедевром.
– Коранн… Коранн…
– Опять! – с досадой произносит мужчина и легонько трясет спящую женщину за плечо: – Этайн! Этайн, проснись!
Глаза женщины открываются. При виде склонившегося над ней лица, она напрягается, пытается отодвинуться в сторону, но тут же вновь расслабляется, а на губах ее расцветает улыбка:
– Здравствуй, господин мой!
– Здравствуй, Этайн, – улыбается в ответ мужчина. Но улыбается чуть вымученно, и женщина сразу замечает это. Глаза ее грустнеют.
– Опять? – тихо спрашивает она.
– Опять. Ты можешь что-нибудь вспомнить? – Женщина качает головой, на ее глаза наворачиваются слезы. Мужчина присаживается на ложе, ласково гладит ее по голове.
– Ну за что, за что мне это?!
– Не плачь. Твоей вины тут нет. Выпей лекарство. – Женщина робко принимает из рук мужчины чашу, доверчиво заглядывает ему в глаза:
– Это поможет? Он больше не будет преследовать меня?
– Я очень надеюсь. А если даже и нет, то мы придумаем что-нибудь еще. Ты же знаешь, что я всегда буду рядом, моя девочка. Выпей. Вот так, хорошо. Теперь ложись. Тебе нельзя волноваться.
– Ты посидишь со мной? Пожалуйста! С тобой мне ничего не страшно.
– Ну конечно, посижу. Закрой глаза и попытайся расслабиться. Тебе и нашему малютке нужен покой.
Женщина подчиняется. Откидывается на подушки и закрывает глаза.
– Как я хочу, чтобы он скорее появился! – шепчет она.
– Осталось совсем немного. Он будет высоким, красивым и статным, наш сын. Наследник целого мира.
– Или дочь… – сонно бормочет женщина.
– Или дочь, – соглашается мужчина. – Прекрасная и величественная, как та звезда, что встает за твоим окном. Она тихо напевает колыбельную, и все прочие звезды подпевают ей, а потом из хрустального озера выплывает большая, круглая луна и скользит всё выше и выше по бархату ночного неба. Всё выше и выше…
Посидев еще немного, он осторожно высвобождает свою кисть из пальцев спящей женщины, встает и еле слышно произносит:
– Спи, Этайн, спи. Очень скоро ты забудешь Коранна Мак-Сильвеста, а потом его забудут и все остальные…

Западный Предел

Над равниной кружит ворон. Большая, иссиня-черная птица с широким размахом крыльев и сильным, острым клювом. Ворон голоден, но как нарочно ему уже давно не попадается ничего съестного. И всё-таки он не улетает прочь, ждет неизвестно чего.
Дождался.
Сначала слышится неясный гул. Потом вдали возникает облако пыли. Люди. Люди и лошади.
Ворон очень доволен, ведь там, где есть люди, для него всегда найдется чем подзакусить. Тем более в последнее время. Вот уже трижды птица славно лакомилась мясом, которое к тому же не нужно было ловить. Оно просто лежало и ждало, когда за ним явятся волки и вороны.
Звери войны.
Ворон никогда не понимал смысл человеческих поступков. Например, зачем эти странные двуногие создания, которые даже не умеют летать, убивают друг друга? Не за обладание самкой в брачную пору, не защищая свои владения от посягательств чужака, и даже – это возмущало ворона больше всего – не для того, чтобы съесть. Нет, они просто убивали и уходили, иногда забрав с собой голову убитого.
Размышляя над всем этим, ворон спускается пониже и принимается ждать. Солнце изрядно сползает к линии горизонта, и большинство людей, к разочарованию голодной птицы, садятся на лошадей и в повозки и скачут прочь. Впрочем, трое остаются, и ворон решает, что этого вполне достаточно. Как очень скоро выясняется, он не ошибся: двое из трех вскакивают на ноги и выхватывают длинные блестящие штуковины, при помощи которых люди обычно превращают друг друга в мясо. Два-три удара, и один из них падает. Ворон спускается на землю, скачет чуть поодаль.
Двое оставшихся людей – убийца и тот, с которым он приехал, – переносят тело в повозку, стоят немного, громко переговариваясь, потом, наконец, садятся на лошадей.
Ворон на всякий случай ждет еще немного, пока два силуэта окончательно не скроются из глаз, и подлетает к повозке. Голод и запах свежей крови сводят его с ума. Но не успевает птица вспорхнуть на колесо повозки и приступить к трапезе, как воздух совсем рядом начинает мерцать, расплываться, как бывает в очень жаркий и безветренный день. С хриплым карканьем ворон отлетает на несколько локтей, садится на землю, склонив голову набок и поблескивая глазками-бусинами.
Мерцание прекращается почти тут же, и рядом с повозкой появляется еще один человек. Смотрит из-под руки вслед убийце и его спутнику, что-то негромко говорит. Потом вытаскивает труп из повозки, кладет его на землю и достает острую железную штуковину. Точно такую же, как была у убитого и убийцы, но только короче. И одним быстрым движением проводит ею по горлу убитого. Ага, будет отрезать голову!
Но вот голова отделена от тела, однако странный человек на этом не останавливается. Более того, все его дальнейшие действия с точки зрения ворона вообще не имеют смысла. Зачем снимать с убитого разноцветный мех, в который люди укутывают свои голые тела? Зачем много раз втыкать острую штуку в мертвеца, кромсать его вдоль и поперек? Зачем, наконец, проделав всё это, накрывать труп мехом, но не снятым с него, а другим, вытащенным откуда-то из повозки?
Тем не менее странный человек проделывает всё это. Потом берет свой трофей за длинный мех, растущий у людей на голове, и воздух вокруг него вновь начинает мерцать, подергиваться дымкой.
И тут ворон делает самую большую ошибку в своей жизни. Вместо того, чтобы терпеливо дождаться, пока человек исчезнет, он подлетает к мертвому и, усевшись ему на грудь, осторожно клюет прямо сквозь мех. Раз, другой.
Человек резко оборачивается. Всего остального ворон уже не видит.
Он не видит, как человек подходит к повозке, на которой уехал убитый. Несколько мгновений смотрит на нее совсем как ворон, склонив голову. Распутывает ремни, стреноживающие лошадей. Залезает в повозку и поднимает бич. Стремительно уносится в ту сторону, откуда приехали убийца и его спутник.
И уж конечно, не знает мертвый ворон, что и человек, и лошади, и повозка, и даже следы от ее колес на земле исчезнут только через семь сотен локтей…

Северный Предел

…Который уже день подряд полуденное солнце струит на Львиный город опаляющий жар. Который уже день подряд на бледно-голубом, словно выгоревшем небе нет ни облачка. В воздухе дрожит призрачное марево, при дыхании он обжигает легкие. Земля, растения, люди и даже, кажется, камни мостовых и стен – всё жаждет дождя. В кабинете главы Алого Братства отчетливо душно, несмотря на широко распахнутое окно. Даже аромат цветущего жасмина не в силах перебить запаха пыли.
В высоких креслах друг напротив друга замерли двое из числа самых могущественных людей всех Четырех Пределов. Один говорит, другой – слушает.
– …есть легенда. Когда-то, в самый разгар междоусобной войны за звание Верховного короля или, как говорят у нас в Западном Пределе, Ард-Ри, когда враги теснили войска Сильвеста со всех сторон и уже не было надежды, случилось необъяснимое. В Пределе появился чужак с лицом, отмеченным странными алыми знаками. Ксожалению, имя его легенда не сохранила, и во всех версиях называет просто «Дарэг Клив» – «Алый Меч». Никто не знает, как и почему это произошло, но пришелец примкнул к Сильвесту и повернул ход войны вспять. Его доблесть и воинское искусство приводили врага в суеверный трепет, особенно после того, как воин этот в поединках уничтожил практически всех вражеских предводителей, а в одном сражении лично уложил чуть ли не сотню доблестных мужей, сам не получив и царапины.
– И что с ним стало потом?
– На этот счет есть разные версии. Те, кто верит, что Алый Меч был послан в помощь Сильвесту Четырьмя, утверждают, что в ночь перед последней битвой, в которой, кстати, Сильвеста едва не убили, таинственный воин исчез из своего шатра. Они объясняют это тем, что окончательную победу будущий Ард-Ри должен был одержать сам, чтобы доказать, что он достоин высокого звания. Алый Меч же отправился туда, откуда и пришел – на небеса.
– Что-то в твоем голосе подсказывает мне, что ты не относишься к сторонникам этой версии.
– Ты прав. Как ты, наверное, уже понял, Дарэг Клив западных легенд был членом Братства и жителем Северного Предела. Это объясняет и знаки на его лице, и прозвище, и сверхъестественное с точки зрения любого жителя моей родины владение оружием. И хотя ничто в этом мире не случается без ведома и промысла Тех, Кто всегда над нами, я сильно сомневаюсь в том, что именно Они послали этого человека, тем самым изменив историю. В этом я всего лишь сомневаюсь, но кое-что знаю. И знаю наверняка. – Говорящий выдерживает паузу. – Ты слышал о проклятии безумия, Делонг? О скверне, имя которой – гельт .
Его собеседник также некоторое время молчит, потом медленно наклоняет голову:
– Когда человек в наказание за свои грехи сходит с ума, его более не сдерживают Границы, как не сдерживают они меня и моих братьев. А поскольку легенда о помощи Четырех Сильвесту очень популярна в Западном Пределе, лишь Мудрые знают истину. Она же заключается в том, что Алый Меч, в повседневной жизни тихий и спокойный человек, во время сражения разительно менялся. Он беспрестанно хохотал, гримасничал, косил без разбора как своих, так и чужих, и не останавливался до тех пор, пока не оставался на поле боя один, чуть ли не по пояс заваленный трупами. И, в конце концов, когда безумие полностью завладело воином, и он едва не зарубил самого Сильвеста, тогдашнему Мудрому Предела не оставалось ничего другого, как покончить с опасным союзником.
И вновь повисает тишина.
– Ты сказал многое, о Уста Четырех, – наконец нарушает молчание Делонг, – но не сказал главного: зачем ты сказал всё это? Сдается мне, не только для того, чтобы развлечь меня занимательной историей.
– Ты прав. Эта легенда – лишь предыстория того, что происходит в настоящий момент в Западном Пределе. Того, что началось в Лайдоре на твоих глазах. В моем Пределе вновь война. И вновь воин с алыми метками на лице поддерживает одну из сторон. Но на этот раз сторона эта – неправая, и имя чужака известно. Ты тоже знаешь его, Делонг Невозмутимый, и знаешь хорошо.
Недоумение на суровом лице магистра Алого Ордена очень скоро сменяется ужасом.
– Нет!
– Увы, да. Как бы ни хотелось мне самому считать, что это ошибка, но это правда. И что самое страшное, виноват здесь я. Не знаю, как такое могло случиться, но во время известного тебе ночного нападения на Фрэнка у «Алмазной шпоры» его ударили по голове. Рана была не смертельна, но удар затронул мозг. Прежде чем я успел вмешаться, наш друг шагнул через Границы. В мой родной Предел. Там его ловко прибрал к рукам узурпатор, восставший против законного правителя, и объявил вновь вернувшимся Алым Мечом. Теперь гельт, еще более страшный, чем настоящий Алый Меч, под его именем сеет смерть и ужас на земле Западного Предела.
Делонг потрясенно качает головой.
– Вижу, что так и не убедил тебя до конца? – сочувственно произносит его собеседник. Он выкладывает из стоящего на столе большого серебряного блюда гроздь винограда, проводит по дну ладонью и что-то еле слышно шепчет.
– Смотри!
Гладкий полированный металл тускнеет, его заволакивает дымка, которая, впрочем, очень быстро рассеивается. И постепенно начинает проявляться картина.

Идет битва. На переднем плане – высокий, с могучими плечами мужчина, вооруженный длинным мечом и топором. На миг замерев, он врезается в группу из трех десятков воинов. Именно врезается, стремительно и безжалостно, шутя парируя или просто уклоняясь от отчаянных, но кажущихся на его фоне такими медленными и неуклюжими, выпадов. И рубит, рубит обеими руками. Вот крупным планом выделено его лицо. Оно забрызгано кровью и перекошено яростью, рот раскрыт в неслышном вопле. Но даже кровавая маска не в силах скрыть мечей, вытатуированных алой краской на обеих его щеках.
Точно такие же знаки украшают лицо магистра Делонга, который сейчас, затаив дыхание, смотрит на дно отполированного серебряного блюда. Смотрит – и видит лишь страшное лицо своего бывшего ученика.
– Ты только что видел фрагмент битвы, произошедшей неделю назад у стен крепости Темра-на-Форайре, – тихо произносит Мудрый. – Ее итог – две с лишним тысячи убитых и победа мятежников. Победа, во многом обусловленная присутствием в их рядах Алого Меча. Но это, к сожалению, еще не всё.
Дно блюда вновь подергивается дымкой, и вместо него возникает новая картина.

Ночь. Вдалеке едва различимы контуры бревенчатого частокола. За ним – еще один частокол – сплошная стена леса. Между приземистыми деревянными строениями скользит смазанная тень с длинным мечом в руке. Скользит, не пропуская ни одной двери. Плавно проникает внутрь, пропадает на несколько мгновений и вновь появляется в сфере видимости. А когда рука с мечом внезапно дается крупным планом, то отчетливо видно, как с зачерненного лезвия на землю падают еще более черные капли.
Картинка резко меняется, и Делонг видит комнату, ярко освещенную пылающим камином. В комнате мужчина и женщина. Судя по всему, они совсем недавно проснулись и теперь торопливо одеваются. Женщина то и дело косится на дверь, на ее лице нескрываемый ужас. Мужчина, свирепого вида гигант, что-то гневно ей говорит, сражаясь с застежкой пояса. В следующее же мгновение в комнату врывается уже виденный магистром ранее убийца. Теперь, на свету, можно разглядеть не только его одежду из черной кожи и вороненую кольчугу, но и лицо. Оно, видимо, в целях маскировки, вымазано сажей, но даже это не в силах полностью скрыть татуировок на щеках и сверкающих глаз. Женщина отчаянно кричит и отскакивает в дальний угол комнаты. Мужчина кидается к лежащему рядом с разворошенным ложем топору. Не успевает. Убийца оказывается у него на пути, его забрызганный по самую рукоять кровью клинок взлетает и падает. Вместе с ним падает отсеченная голова мужчины. Убийца поворачивается к женщине, вжавшейся в стену и не прекращающей кричать, и делает вперед шаг, второй…

Картинка в блюде исчезает.
– Через два дня после предыдущей битвы Алый Меч напал на лесной лагерь Увенчанного Рогами, – поясняет Мудрый. – В ту ночь он один убил почти двести человек. Большую часть – безоружными и спящими.
Делонг берет со стола кисть винограда, несколько мгновений смотрит на нее, а потом с проклятием сжимает кулак. Сок брызжет во все стороны, пятная одежду магистра, но он не замечает этого. Мудрый сочувственно кладет руку на его плечо:
– Поверь, я разделяю твои чувства, но…
– Пустое, Лаурик. Горевать и сокрушаться о содеянном поздно и бессмысленно. Теперь я и сам понимаю, что ты должен его убить, и чем скорее, тем лучше. Для него это будет просто избавлением от страданий.
– Рад, что ты это понял, Невозмутимый. Но убить его должен не я, а ты.
– Что?!
Делонг вскакивает с места, опрокидывая стул. Мудрый спокойно выдерживает его пылающий гневом взгляд.
– Ты не ослышался. Я просто не могу сейчас отвлекаться на подавление смуты. Наше с Трейноксисом противостояние вошло в завершающую стадию. Да, моя родина лежит на одной из чаш весов, но на другой – благополучие всех Четырех Пределов.
– Но почему ты не сделал этого раньше?
– Как ты правильно сказал только что, горевать и сокрушаться о содеянном поздно и бессмысленно. И потом, очень многие действительно поверили в то, что Фрэнк – и впрямь посланный Четырьмя воитель Алый Меч. Его деяния, сверхъестественные для любого мужчины Западного Предела, говорят сами за себя. И на эту силу мы теперь можем ответить лишь большей силой. Такая сила есть только у тебя, магистр. Слушай меня внимательно. На рассвете завтрашнего дня две армии сойдутся в решающей битве. Если Алый Меч по-прежнему будет сражаться на стороне мятежников, они, несомненно, победят. Даже я боюсь предположить, что тогда случится с Пределом Мудрости. Ты, Делонг Невозмутимый, и несколько лучших твоих бойцов сегодня отправитесь со мной в Западный Предел и встанете под знамена законного правителя, Ард-Ри Коранна Мак-Сильвеста. А завтра перед началом битвы ты вызовешь Фрэнка на поединок и… освободишь его от мучений. И тогда все воочию увидят, что он вовсе не Посланец Четырех. Возможно, это позволит нам вовсе избежать сражения – или решить дело малой кровью.
Лаурик тоже встает, и его торжественный голос гулко звучит в каменных стенах комнаты:
– От имени Тех, Кто над нами, от имени брата моего, Мудрого Северного Предела Серебряной Маски, и от своего имени, я прошу и приказываю тебе: помоги!…

Пятый Предел

…Тихо и пустынно в зале. Но тишина эта – тревожна. Это – затишье перед бурей.
Существо, которое от рождения нарекли Трейноксисом, в Четырех Пределах знали как Серебряную Маску, а в последний год именовали в основном Лауриком Искусным, сидит за столом, задумчиво подбрасывает на ладони старую, истертую монету.
«Вся жизнь, весь мир, все люди поставлены на карту против одной мелкой монеты, – неслышно шепчут его губы. – И никогда еще я не был настолько уверен в победе. Тогда почему… почему так?…»
Он в очередной раз высоко подбрасывает монету, но в последний момент резко убирает ладонь, и тускло-желтый кругляш со звоном вертится на столе. Кажется, по всем законам природы, ему давно уже пора упасть, но под задумчивым взглядом он поворачивается снова и снова.
Голова.
Герб.
Голова давно забытого владыки.
Герб давно исчезнувшей империи.

Звени, монета, звени. И звоном своим, мягким, переливчатым звоном, что издавна сводит людей с ума, веди рассказ. Расскажи мне, о древняя монета, о дальних странах и туманных эпохах. Расскажи мне о том, что было, и о том, что безвозвратно ушло. Расскажи о подлости, чести, ненависти, любви и предательстве. Расскажи о героях и легендах.
О героях, которые не знали, что станут легендами, и которые не хотели ими быть.
О легендах, которые творили героев, в единый клубок свивая обрывки нитей правды и вымысла.
И главное, расскажи мне о судьбе, о древняя, истертая монета. О судьбе, которая совсем как ты. И не важно, чьи пальцы закрутят, заставят звенеть. Лишь две стороны у монеты. Лишь две.
Голова.
Герб.
Жизнь.
Смерть.
Честь.
Долг.
Слава.
Забвение.
Звени, монета, звени…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Путь в легенду

Путь в легенду. Дорога Судьбы.
Только шаг – и не будет возврата.
Шаг к началу тревог и борьбы,
И забвенье – за дерзость расплата.

Пусть он выбран давно и не мной -
Жребий брошен и торг неуместен.
Здесь – начало для жизни иной.
Лишь начало. Конец – неизвестен…

Голова. Человек в маске

Дождь лил три дня. Прерывался ненадолго, будто давая Львиному городу перевести дух, и припускал по-новой, выбивая из крыш и мостовых насмешливую дробь. Непрекращающаяся музыка, торжествующее трио: барабаны дождя, свирели ветра, литавры грома. Музыка осени. Похоронный марш засыпающей природы. Туш, в честь грядущего пришествия Седой Старухи – Ледяной Леди – Белой Невесты. Той, что дарует смерть ради возрождения.
Мутные, бурлящие струи воды текли по улицам, словно намеревались начисто вымыть из города всё: грязь, сор, запахи. Жизнь.
И жизнь, чувствуя это, замедляла свой ритм, затихала и ждала. Ждала, потому что знала – когда-нибудь дождь кончится. Небо снова сменит темную шаль плакальщицы на беззаботный голубой наряд, вновь встанет солнце. И не важно, что это солнце почти не будет греть еще очень долго. А пока мокрый город спал. Спал и видел сны.

Замок был огромен. Когда-то. Но и сейчас, когда крепостная стена во многих местах обвалилась, когда половина башен были обломаны и торчали, как осколки сгнивших зубов, на месте подъемного моста зияла пропасть, а в выбитых окнах свистел ветер, он не казался меньше. Напротив, эти следы разрушительного действия времени делали его еще больше, внушительнее. Я сотни раз видел этот замок, и за прошедшие годы он ничуть не изменился, не сдвинулся ни на волос. И всякий раз мне казалось… нет, я твердо знал, что в страшных разрушениях повинно не только время. Так изуродовать творение рук разумного существа может только другое разумное существо.
Я знал это всегда, просто знал, как знают, что на небе светит солнце, а вода – мокрая. Но сегодня… Сегодня что-то было не так.
…огромные камни градом бились в башни, и от них откалывались целые куски, падая вниз, прямо на головы… 
Картина с бешеной скоростью пронеслась перед взором. Один неуловимый миг, но за то время, пока он длился, я явственно слышал этот чудовищный грохот, а дыхание перехватило, будто легкие были забиты каменной пылью.
…огненные валы накатывали на стены с упорностью и неотвратимостью морской волны. Белоснежный камень чернел на глазах, а жуткие крики сжигаемых заживо… 
Что это? Откуда и почему – именно сейчас? Зачем кожа на лице стягивается, словно опаляемая нестерпимым жаром, зачем глаза слезятся, а в горле стоит комок от жирного чада?
Я был нигде и в то же время – везде. Я стоял у заросших мхом и зеленью стен, я балансировал на самом краю почти целой башни, я метался по внутренним покоям, я смотрел на замок с высоты птичьего полета. И всюду, словно рой беспощадных стрел, меня настигали видения.
Крики. 
Грохот. 
П ыль. 
Дым. 
Огонь. 
Кровь. 
Вдруг всё кончилось. Очередное видение оборвалось, как будто отсеченное резким ударом.
Я стою в каком-то подземелье. На стенах мечется тусклый свет факела, где-то рядом громко капает вода. Передо мной – вырезанный из какого-то сверкающего кристаллического материала постамент… нет, это алтарь. Я знаю это так же, как знаю, что на небе светит солнце, а вода – мокрая. В дальнем от него углу – трон, изготовленный из того же материала. На троне – человек. Багряная мантия, спадающая тяжелыми складками. В свете факелов кажется, что человек – в крови. Голова опущена, и лицо невозможно разглядеть. Холеные, сильные руки сжимают подлокотники, на указательном пальце левой – перстень в виде…
Я знаю этот перстень, я слишком хорошо его знаю. Закричать? Но язык присох к гортани, но губы сомкнулись, как многотонные каменные плиты. Рвануться вперед? Но ноги вросли в пол, но руки налились такой тяжестью, что и тысяче человек не сдвинуть их с места. Отвернуться, зажмуриться? Но шея – как заржавевший засов, но веки – как подъемная решетка, до упора оттянутая наверх.
Смотреть.
Шорох в темноте. Неясная тень вдоль стены. На алтаре – ворон. Блестит оперением и недобрым, разбойным глазом.
– Дур-ррак! 
Скок, скок. На кривых лапках с хищно загнутыми, черными когтями. Скок, скок.
– Пр-рроснись, дур-ррак! 
Человек в мантии медленно встает. Так медленно и так неудержимо. Как лавина в горах. Как волна цунами. Как…
– Смер-ррть! Пр-рроснись! 
Скок, скок. Растопырив крылья, словно пытаясь закрыть его, заслонить собой.
Лицо. Не различить лицо. Капюшон надвинут так низко. Рука с перстнем поднимается. Вот уже виден твердый, волевой подбородок…
– Дур-ррак!!! 
Отчаянно, с надрывом. Черные крылья машут, пламя факела колеблется и гаснет. Он проваливается в темноту, и отовсюду гремит:
– Дур-ррак!!!Пр-рроснись, дур-ррак!!! 

Солнечный свет очень яркий. Слишком яркий. Несмотря на тяжелые шелковые портьеры. Над высоким – почти в рост – серебряным полированным зеркалом на стене замер солнечный зайчик. Вот он смещается чуть вниз, блеснув, на мгновение ослепив.
Я рывком поднимаю тело с постели, сдергиваю и бросаю на пол пропитанную потом ночную рубашку, нагой подхожу к зеркалу.
– Дур-ррак! – торжествующе говорит мне отражение голосом черного ворона. – Пр-рроснулся, дур-ррак?! А что дальше?
Загорелое, мускулистое тело без малейших подозрений на жирок. С первого взгляда и не поймешь, сколько ему лет. Тридцать? Сорок? Пятьдесят? Будь в комнате еще посторонний наблюдатель – глупый солнечный зайчик не в счет, – он бы наверняка по достоинству оценил длинные, сильные ноги, узкую талию, разворот плеч, руки, точно позаимствованные у лучших статуй в замковом парке, гордо посаженную голову, тщательно подстриженные волосы, в которых серебряные пряди, кажется, блестят лишь с разрешения владельца, делая его еще внушительнее.
Это если смотреть со спины. Со спины, понимаете? Понимаешь, солнечный зайчик? Хотя тебе, должно быть, всё равно. Ты, беззаботный малыш, сын светила, видящего всех и всё за миллионы лет, наверное, тоже повидал немало. Что для тебя блеск и слава, жизнь и смерть, красота и уродство?! Прах, пыль, подхваченная легким ветерком. Только что лежащая здесь, а миг спустя – закруженная, заверченная, развеянная. И – ничего. Так что смотри, зайчик, смотри. Тебе – можно.
Да, и сейчас понятно, что лицо когда-то составляло с этим красивым, пышущим силой и здоровьем телом одно целое. Как ни старалась сила, изуродовавшая его, ей не удалось изменить величественных очертаний, столь любимых придворными скульпторами прошлых веков.
Эй, мастера древности! Великие искусники, дети легенд, вытесывавшие из мрамора красавиц, в которых влюблялись могучие короли и сходили с ума от неразделенного чувства! Вы, отдавшие бы многое за одну возможность воплотить в дереве, камне, металле эти черты. Многие ли из вас не отвели бы взгляда от того, что от них сейчас осталось? Разве что ты, ваятель Памиш, великий гений из забытой Четырьмя деревушки на границе Предела, баловень судьбы и любимец земных владык, вскрывший себе вены, не сумев воплотить видения, встреченного на зыбких, непостижимых путях, куда уводят слабых клубы Серого Дыма? Ты, которого завистники называли демоном, почитатели – богом, а все прочие – слепым? О да, ты протянул бы свою руку, и чуткие, тонкие пальцы твои, творившие невозможное, прикоснулись бы к ним. Но ответь, Памиш-ваятель, и ответь честно, потому что ушедшему за Последнюю Черту нет смысла лгать: неужели бы они не дрогнули? Нет, что ты, не от ужаса. Тебя ли испугать расплющенным носом, изорванными в клочья губами, переломанными и криво сросшимися челюстными костями, тем, что осталось от кожи, после того, как ее словно разъела жгучая кислота?
От жалости и ярости.
Молчишь, мастер? Правильно. Прости, что потревожил тебя там, за Последней Чертой. И ты прости меня, глупый соленный зайчик. Знаю, тебе это безразлично, но всё равно – прости. Блесни последний раз на перстне, да, вот этом, на указательном пальце левой. Блесни и исчезни.
А мне пора надевать маску.
Новый день начался…

Герб. Принятый

Бурый.
Нависшие надо мной осколки башен, колонн, фонтанов, что давно, очень давно вытесаны были из белого и розового мрамора, гранита, даже хрусталя, ныне же – потерявшие безвозвратно прежние свои гордые очертания, стертые ветром, песком, человеком, временем. Потемневшие от влаги, льющейся беспрестанно с равнодушных небес.
Грязь, облепившая сапоги, камни под ногами, жирными, маслянистыми каплями застывшая на одежде, крохотными точечками усеявшая лицо, руки, волосы. Грязь, от которой не скрыться, не защититься даже сверкающей, отточенной сталью. Грязь, которой от начала времен всё равно кого пятнать: владыку или раба.
Серый.
Небо, столь низкое, что, кажется, вот-вот рухнет, не выдержав собственной тяжести и скопившейся в нем влаги, что никак не может вылиться наружу. Рухнет, придавит, сомнет – и меня, и его, и мертвый, застывший в призрачно-высокомерном молчании город.
Туман, обволакивающий всё вокруг, стирающий и без того призрачную грань между тем, что есть, и тем, что видится. Туман, в котором теряются звуки, меняются краски, и лишь один шаг в сторону переносит тебя куда-то, где жизнь – не жизнь и время – не время.
Алый.
Кровь, такая теплая в окружающем промозглом мареве, затейливыми узорами расписавшая узкую, длинную полосу голубоватой закаленной стали, отметившая косыми росчерками смуглую, загорелую кожу. Отчаянно стучащаяся изнутри: «Выпусти меня! Выпусти! Мне так тесно здесь!»
Всадник, чьи одежда, доспехи, чепрак скакуна – вызов всему окружающему. Взмах руки, принадлежащей человеку, привыкшему повелевать. Громкий голос, от которого еще долго гуляет эхо по мертвому городу:
– Именем Одного меж четырех – довольно!
И сталь опустилась.
И пальцы разжались.
Довольно. Меня ждут в Цитадели.
Я выдержал. Самое трудное испытание в моей жизни закончилось.
Самое трудное?
Закончилось ли?…

Старый, пожелтевший от времени свиток долго не желает разворачиваться, словно до последнего момента защищает мудрость, начертанную на нем столетия назад. Я машинально вытираю о штаны ладони, в который уже раз за сегодняшний вечер ставшие от волнения влажными и холодными. Придвигаю ближе огарок.
«…Великие говорили, что жизнь человека подобна бесконечной винтовой лестнице, одним концом уходящей вверх, туда, где парят лишь орлы, другим же – глубоко под землю, в темные, мрачные глубины. Никто, кроме Четырех, не знает, как высоко может подняться каждый из нас, как низко пасть. Одни и те же истертые ступени ложатся под ноги твои, и тех, кто шел перед тобой, и тех, кто пойдет следом. Знай, читающий сейчас эти строки: сегодня ты встал на очень важную ступень. Еще один шаг – шаг длиной десять дней – и врата Цитадели вновь откроются перед тобой. Но никто, кроме Четырех, не знает, кто шагнет из них в мир: мой брат по Величайшему во всех Четырех Пределах Ордену, или неудачник, удел которого – лишь горькие, несбыточные мечты…
И не говори, что коротки дни, крепки стены Цитадели, нерушимы клятвы и нестираемы священные знаки, отметившие твое лицо. Благи в вечности Четыре, создавшие всё, и заключившие его в Пределы, всё видят Они и не допустят недопустимого. Посему молись, Послушник, дабы сочли Они тебя достойным великой чести служить Им, носить алые одежды Ордена и священные знаки его; проси их в эту ночь очистить разум твой, укрепить волю твою, дать тебе право слышать Их, понимать Их и исполнять волю Их во славу Их, ибо нет для смертного стези почетнее, как нет и труднее…»
Горячим воском плачет в темноте кельи огарок свечи, чуть слышно потрескивает в тишине фитиль, пожираемый огнем. Вьются по древнему пергаменту буквы, плетя кружево истории. Кружево истории. Кружево легенды.
«…И было лишь Великое Ничто, коему нет ни имени, ни предела. И настал день, когда Четыре, что всегда были и всегда будут, отделили от него бесконечно малую часть, чтобы создать Всё. А создав, в бесконечной мудрости и благости Своей заключили его в Пределы по числу Своему. И назвали Имена, Законы и Границы. И нет в Пределах того, что бы не подчинилось Им и не прославило Их.
И повелели Четыре, чтобы в каждом из Пределов селились люди – возлюбленные чада Их, и каждый из Пределов в милости Своей наделили особым искусством в одном из главных занятий, во всех прочих – равным. Получил Предел Северный Битву, а Южный – Музыку, Предел Западный – Мудрость, а Восточный – Процветание.
Дабы не случилось так, чтобы завладел один из Пределов всеми искусствами сразу, не подчинил себе все остальные и не уничтожил их жителей, легли между ними по воле Четырех нерушимые Границы, и нет сквозь них дороги никому, кроме гельт, Лишенных Благодати, чей удел – страдание и гибель.
Лишь Мудрым, коих называют еще Уста Четырех, даровано право проходить по Пределам, сохраняя разум свой и неся волю Благих людям. Один Мудрый рождается в каждом Пределе, и не бывать другому, покуда не закрылись навсегда глаза прежнего. Многое могут Мудрые, ибо оделили их Четыре частью силы от силы своей и неустанно наставляют в деле служения Пределам и жителям их, оттого и почитают люди Мудрых, неустанно восхваляя Четырех за эту великую милость.
И на заре времен, ведомые Благим Промыслом, повелели Мудрые, чтобы в каждом Пределе основан был Орден, в коий отбирались бы мужи и жены, более других преуспевшие в искусстве своем. Должно им было постоянно совершенствоваться, чтобы достичь еще больших высот, а этим – усладить взор Четырех и восславить имя Их. И радость пришла в сердца людей с этой благой вестью.
Собрались тогда самые доблестные воины севера и возвели Цитадель – нерушимый символ единства и силы своей, и поселились в ней, дабы отныне проводить время свое в совершенствовании тела и духа своего. В алые одежды облекли они тела свои и алыми печатями в виде меча отметили щеки свои, ибо алый – цвет битвы и цвет доблести, меч же – знак их. И избрали главой своей достойнейшего среди прочих, а еще троих определили в помощь ему. И не было ничье слово поперек слова тех трех, кроме слова одного, поперек слова одного же – лишь слово Мудрого. Советом Цитадели назвали их, и Четыре, видя труды воинов, были довольны.
Нет в Пределе Северном большей чести, чем стать одним из избранных, потому – трудно ее заслужить. Если хочешь ты попасть в их число, мало тебе быть сильным, ловким и отважным. Никогда не станет избранным сын бога и знатных родителей, ибо не дают богатство и знатность истинной силы, но напротив – отнимают силу ту и заставляют служить себе даже самых достойных. Знай также, что если тверд ты в желании своем, то должен отец твой найти не иного сына, ибо не будет для тебя иного отца, кроме одного меж Четырех. Должна жена твоя найти себе иного мужа, ибо не будет иной жены для тебя, кроме битвы. Должны дети твои найти себе иного отца, ибо не будет для тебя иных детей, кроме послушников Братства. И как только войдешь ты в Цитадель, перестанет слово твое быть твоим, ибо не будет для тебя отныне иного слова, кроме слова всех избранных. Не будешь ты владеть ничем, кроме данного тебе избранными, и ничьих приказов не услышишь, кроме приказа избранных, его же да исполнишь всегда живым или мертвым. Ждут тебя великие испытания, долог будет срок послушания и многие тяготы должен ты будешь перенести, но труднее всего – последнее. Высоко в горах, в руинах заброшенного Города Без Имени, над которым всегда висит непроницаемый туман, произойдет оно, и не будет тебе иной помощи, кроме желания выжить и всего того, чему научили тебя в Цитадели. Безоружным придешь ты в Город Без Имени, и безоружным встретишься в бою с четырьмя принятыми, вооруженными мечами. Если потерпишь ты поражение, если не добудешь себе оружие, если лишишь жизни или покалечишь своих противников – не быть тебе избранным. Но и это еще не всё. Если сумеешь ты победить четырех принятых и с мечом придешь на главную площадь города, будет тебя ждать там воин Братства в полном орденском облачении, и придет срок для последнего испытания. Разговором Стали зовется оно, и нет в Пределах, созданных Четырьмя, более высокой степени владения оружием. Лишь тот, кто достиг вершин мастерства, тот, для кого меч – лишь продолжение руки, а рука – лишь завершение меча, кто живет боем и для боя, сумеет поведать противнику голосом холодного металла историю своего рода и всей предыдущей жизни своей. Знай, что изо всех сил будет стараться испытующий тебя брат достать тебя клинком, ты же бойся осквернить свой его кровью, ибо если случится так – не быть тебе избранным. Но если сможешь ты устоять до тех пор, пока не явится за тобой посланник Цитадели, то перестанешь быть послушником. Отныне имя тебе будет – принятый, и произнесешь ты слова клятвы, и лягут священные знаки меча на щеки твои. Десять дней проведешь ты в строгом посте и молитвах, а свитки с мудростью величайших воинов иных эпох и законами, установленными Четырьмя, станут тебе опорой и утешением. Лишь на утро одиннадцатого дня, если на то будет воля Четырех и не откажешься ты от принимаемого на свои плечи бремени, подтвердишь ты клятву свою перед Советом Цитадели и получишь право носить алые одежды, ибо только с того мига и до часа смерти твоей имя твое станет – избранный.
Такова история возникновения Ордена нашего, имя которому – Алое Братство, ибо воистину братья друг другу сыновья его, и нет для них иного родства».
Зашипев, гаснет фитилек в лужице расплавленного воска. Край неба, видимого в узкое, забранное узорчатой решеткой окошко, розовеет. Свежий утренний ветер влетает в келью и поцелуем касается щек, навеки отмеченных священными алыми мечами.
Доброго дня тебе, принятый! Ты должен дойти до конца.
Каким бы он ни был.

Голова. Человек в маске

Про подобного человека принято говорить: бесцветный. Встретишь такого на улице, даже столкнешься с ним, так, чтобы один из вас упал навзничь – уже через несколько мгновений не вспомнишь, как ни старайся, его облик. Добротная одежда – ее не назовешь ни новой, ни поношенной, ни грязной, ни чистой – самых будничных оттенков, ни узка, ни широка. Нет ни оружия, ни украшений – ничего, за что бы мог уцепиться взгляд. Гладко выбритое лицо, каких сотни, средней длины волосы цвета прелой соломы, глаза какие-то тусклые, сразу и не понять, какого цвета: серые, светлого? Они смотрят спокойно и даже чуть отстраненно, словно сквозь меня, словно изучают за моей спиной что-то, видимое только ими. Нет в этих глазах никакого чувства, да и было ли когда? Представить себе, что в этих глазах горит ярость или страсть, представить себе их смеющимися или наполненными грустью… Нет, не получается. Не получается даже надолго сосредоточиться на них, будто смотрю в не очень чистое, мутноватое стекло.
– Так ты хотел меня видеть? Вот уже три дня ты настойчиво просишь у меня аудиенции, но я до сих пор даже не знаю твоего имени. Во имя Четырех, я до сих пор даже не знаю, почему выполнил твою просьбу.
– Да, я давно хотел увидеть тебя, Серебряная Маска, Мудрый Северного Предела, Уста Четырех. Я не называю себя, потому что истинное мое имя забыто, то же, под которым я прибыл в Львиный город, ничего не скажет никому во всех пяти Пределах. А почему ты принял меня, сказать нетрудно. У тебя не было иного выхода. Скорее солнце бы не взошло утром, чем не состоялась бы наша встреча.
Голос тоже под стать облику. Никакой. Не тихий, не громкий, абсолютно ничего не выражающий. Констатирующий. Я чувствую: этот человек не лжет, не подбирает слова, не обдумывает, словно читает по памяти заученный текст. Но не это странно.
– Ты сказал «пяти»?
Неужели? Да нет, показалось. На этих губах невозможно представить даже эту слабую тень улыбки. Она смотрелась бы уместнее даже на губах алебастровой статуи.
– Конечно, я оговорился. Четырех Пределах.
– И всё же я хотел бы знать твое имя. Должен же я как-то к тебе обращаться.
– Сервус.
– Слуга? Интересно. Кому же ты служишь?
– У меня пятеро господ: Четыре и один.
– Насчет Четырех всё понятно, все мы с равным успехом можем именовать себя их слугами. А кто этот один? Он правитель какого-то государства?
– Да и нет.
– Воин?
– Да и нет.
– Мудрец?
– Да и нет.
– Его дом в Северном Пределе?
– Да и нет.
О, Благие, хоть какой-нибудь знак! Хоть намек на то, что надо мной издеваются. Или на то, что этот Слуга – безумен. Но нет. Он совершенно серьезен, как и в самом начале беседы, он по-прежнему говорит лишь чистую правду. Да и потом, мне ли не знать, как выглядят и ведут себя безумцы, мне ли не помнить этот чуть сладковатый запах гельт, столько раз превращавший меня в гончего пса Четырех?
– Ты всегда говоришь загадками, Сервус?
– Загадка ли для знавшего забытое?
– Хорошо, оставим это. У твоего таинственного господина есть имя?
– Есть. С рождения нарекли его Трейноксис, но ныне имя это – под запретом.
Никогда не слышал этого имени. Впрочем, тысячи имен в одном лишь Северном Пределе, а ведь есть еще Восточный, Южный и Западный… Стоп!
– Твой господин – Мудрый?
– Воистину, величайший из всех, и нет во всех Пределах никого, кто сравнился бы с ним.
Так вот в чем дело! Он пришел из другого Предела по повелению кого-то из моих братьев. Но кого? И почему я не почувствовал волны при переходе?
– Твой господин – Оллар?
– Нет.
Хм, можно было и не спрашивать. Оллар, Мудрый Южного Предела, пока еще двенадцатилетний ребенок. Конечно, велики и всемогущи Четыре, нет для них ничего невозможного, но вряд ли у Оллара пока достанет сил без величайшей на то надобности провести человека сквозь Границы, сохранив ему жизнь и разум. Скорее он бы послал мне Зов, и я сам пришел бы к нему.
– Лаурик?
– Нет.
Интересно. Именно с Мудрым Западного Предела я встречался чаще всего. Нас связывает многолетняя дружба и несколько совместных трудов. Не далее, чем год назад я гостил у него.
– Так чего хочет от меня Керволд Восточный?
– Если и хочет он что-то, то мне это неизвестно.
Во имя Четырех! Он всё же издевается! Не будь я Серебряной Маской, верным служителем Всеблагих, призвание и цель которого – служить, защищать и оберегать…
– Сервус, ты, видно, не понял, кто перед тобой. Сейчас я назвал имена всех известных Пределам Мудрых.
– Прости меня, господин, но ты сказал неправду. В Пределах четверо Мудрых.
– Какое откровение, во имя Всеблагих! Разумеется, четверо. И четвертый – я, Серебряная Маска!
– Истинно так.
Нет, не улыбается. Всё так же серьезен. Но почему, почему я не ощущаю запаха гельт? Ведь этот человек явно не в своем уме!
– Так что же, получается, что я – твой господин?
– Истинно так.
Смех почему-то вышел очень неискренним. Словно рождался через силу.
– Тогда скажи мне, слуга мой, почему я – твой господин – не знаю ни тебя, ни имени твоего, ни давно ли ты у меня на службе? Почему то странное имя, которое ты назвал – Трейноксис, – звучит для меня пустым набором звуков, а ведь если верить тебе – оно мое с рождения?
– Ты знаешь многое, господин, но не многое помнишь. Можешь ли ты назвать мне имена твоих родителей? Описать свой родной дом? Вспомнить хоть что-нибудь из своего детства и юности?
– Не испытывай моего терпения, человек! Ни для кого не секрет, что я не помню своего прошлого. Именно таким, как ты видишь меня, пришел я в Предел, ибо призвали меня Четыре к себе на службу.
– Откуда же ты был призван, господин?
– Оттуда же, откуда все мы приходим, рождаясь на свет. Оттуда же, куда все уходим, умирая.
– О, Уста Четырех, тот, кто ближе к Ним, чем все живущие! Ты знаешь всё, и ничто в Пределах не является для тебя тайной! Смиренно прошу тебя, ответь: почему все Мудрые с Начала Начал, когда Всё было отделено от Ничего, когда встали нерушимо единожды названные Имена, Законы и Границы, рождаются как все прочие люди, становясь из младенцев – детьми, из детей – юношами, из юношей – мужами и из мужей – старцами? И лишь ты, один из величайших Мудрых в истории Пределов, явился в Северный Предел уже мужем?
Спокойно. Только спокойно. Кем бы он ни был, ему не удастся вывести меня из себя.
– И это знают все, о любознательный Слуга. Не мне, недостойному, разгадать умысел Четырех, да будут славны Они в веках. Наделенный по Их великой милости частью от части силы Их, всё же остаюсь я человеком с человеческим разумом.
– Пусть так. Но зачем Им нужно было изуродовать твое лицо так, что ты вынужден был скрыть его под серебряной маской? И зачем, погрузив ранние годы твои во тьму, скрыли они даже для тебя твое имя?
Что?! Откуда?! Никто, никто во всех Четырех Пределах, кроме трех братьев моих, не видел истинного моего облика, никто более не знает, что скрывает серебряная маска!
– Кто ты? Властью, данной мне Четырьмя, повелеваю: открой свой разум!
Вот теперь я не ошибся. Его губы дрогнули, и на них появилась чуть язвительная, чуть грустная улыбка.

Чернота. Чернота клубилась, свивалась кольцами, как призрачная змея, черноте не было предела, как нет предела Изначальному, имя которого – Ничто. Я ощущал себя слабым, тусклым огоньком, заблудившимся в этом бесконечном море мрака. Чернота давила на меня со всех сторон, словно желая подчинить себе, растворить в себе, сделать частью себя. Я становился всё слабее. Кажется, я кричал… 

Он по-прежнему сидел напротив меня, улыбка так и не покинула его губ. Кажется, ничего не изменилось, лишь одежды мои были пропитаны потом, пальцы стискивали неизвестно откуда взявшийся кубок, а язык ощущал слабую терпкость вина.
– Кто ты?
О, Четыре, неужели это мой голос? Словно хриплый грай черного ворона из сна.
– Я – твой слуга, господин. Сейчас ты не помнишь меня, как не помнишь еще многого. Но обещаю, клянусь – ты вспомнишь. Ты вновь станешь тем, кем был когда-то.
– Кем был когда-то…
– Сны, господин. Ты помнишь те сны?
…огненные валы накатывали на стены с упорностью и неотвратимостью морской волны. Белоснежный камень чернел на глазах, а жуткие крики сжигаемых заживо… 
– Ты помнишь?
Крики.  
Грохот. 
Пыль.  
Дым.  
Огонь.  
Кровь. 
– Ты помнишь?
Рука с перстнем поднимается.  
«Дур-ррак!!! Пр-рроснись, дур-ррак!!!» 
– Да, я помню…
– Да будут славны Истинные Четыре! Значит, я не опоздал!
– Истинные… Четыре?…
– Ты вспомнишь и это, мой господин. Сны, которые я посылал тебе, разбудили тебя от того сна, который не сон и не явь. И как они освободили твое истинное «я» от наложенного на него слепка, так вскоре и лицо твое освободится от скрывающей его маски. Вновь восстанешь ты, господин, в мощи своей, и содрогнется земля под поступью величайшего из живущих. Дрогнут Пределы, и рассыплются Границы, и исчезнут Законы, и исказятся Имена. Всё это будет, господин мой, если ты скажешь: я хочу этого.
Кружится голова и рябит в глазах. Пальцы дрожат и холодный пот заливает лицо. Безвольно тело, бессильны мышцы, чужой, тяжелый язык словно присох к небу.
Кто я? 
Что я? 
– Лишь скажи…
«Дур-ррак!!!» 
– Скажи…
«Пр-рроснись, дур-ррак!!!» 
– Ну же!
– Да…
«Не-еее-т!!!» 
– Я… хочу… этого…

Чернота. Чернота клубилась, свивалась кольцами, как призрачная змея, черноте не было предела, как нет предела Изначальному, имя которого – Ничто. Но на этот раз я был чернотой. А слабый, тусклый огонек, жег меня, раздирая мою сущность той болью, перед которой физическая боль – меньше чем ничто. Лишь одно средство было против этой боли, и чернота, которая была мной и которой был я, давила на него со всех сторон, с каждым бесконечным мгновением отнимая от него по крохотной частице, делая его частью себя. Он становился всё слабее. Кажется, я кричал… 

Герб. Принятый

Последняя ночь.
Чуть слышно поет ветер, чуть слышно шепчет за окном холодный дождь.
Последняя ночь.
Бесценные фолианты и свитки и вся вековая мудрость, заключенная в них, небрежной грудой свалены в темном углу. Какой в них сейчас смысл?! О каких молитвах сейчас можно говорить?! Ведь эта ночь – последняя. И когда наступит завтра… если наступит завтра… всё это не будет иметь ровным счетом никакого смысла, одновременно обретя иной, всепоглощающий смысл.
Сейчас время, когда уже не чувствуешь усталости, зато очень остро чувствуешь все запахи, таящиеся в спящем городе, даже те, о которых ты совсем недавно и не подозревал. Когда не слышишь голодного бурчания в животе, но различаешь малейшие звуки, и дело вовсе не в тренировках, на протяжении многих и многих дней оттачивавших слух. Просто слышишь всё то, на что совсем недавно вряд ли обратил бы внимание, машинально складывая из этого целые картины.
Вот пробежала мышь, тихонько скребя коготками по камням. Не иначе, как с кухни: сытая и довольная. Даже не особенно боится, а спешит – так, из природной суетливости…
Вот сухо кашлянул на башне караульный, а вот ножны его меча едва ощутимо задели за стену, когда он поворачивается, отсчитав положенное количество шагов от одного угла до другого…
Вот вода стекает со стрельчатой крыши. Капли скатываются вниз, сливаясь одна с другой, превращаясь сперва в одну большую каплю, потом в струйку. Эта струйка, наконец, достигает обрыва, на мгновение замирает на его краю, потом всё-таки падает, вновь превращаясь в большую каплю. Она ударяется о камень балюстрады и разлетается на множество маленьких капелек, каждая из которых по уже пройденному сценарию продолжает свой неблизкий путь далеко-далеко вниз, к мокрому граниту мостовой…
Позвольте, а это что за звук? Что-то тяжелое, плотное, мягкое глухо и ритмично стучит в обоих ушах. Бум-бум, бум-бум, бум-бум. А-а, всё в порядке. Это просто сердце. Гонит по жилам горячую, молодую кровь, которая от волнения, должно быть, уже давно и не кровь вовсе, а чистая ртуть, стучит не умолкая: «Зав-тра, зав-тра, зав-тра…»
А вот это? Не совсем понятно, где находится источник звука: слабое царапанье будто бы доносится откуда-то из-под потолка, но этого просто не может быть – над тобой нет ничего, кроме крыши, на которой и кошке не удержаться, да еще ночного неба, изливающего на Львиный город потоки холодных ноябрьских слез. А обостренные органы чувств всё равно повторяют: там, там, там.
Огарок такой маленький. Так хотелось затеплить его перед рассветом, побриться и помыться при свете, почистить одежду. Но нет, любопытство и какое-то странное беспокойство сильнее. Осталось только найти трутницу, кремень и кресало… ага! Чирк! Чирк! Чирк! Проклятие! Неужели отсырел? Ну же, во имя Четырех! Чирк! Чирк! Ну, наконец-то! Теперь всё лишнее – на пол, стол – к стене, вплотную. Что там?
Под самым потолком не хватает одного кирпича. На том месте, где он был – ни пыли, ни грязи, ни остатков раствора. Совершенно очевидно, что он намеренно не был закреплен. И вытащили его только что. Но кто? И зачем?
– …я рад, что вы пришли.
Голос! Этот голос знает любой в Цитадели: от поваренка с кухни до членов Совета. Вроде бы и нет ничего особенного в нем – голосе Делонга Невозмутимого, Одного меж Четырех, главы Алого Братства, – но несомненно, что всякий различит этот голос, всегда спокойный и уравновешенный, в самой большой толпе.
Из отверстия тянет холодным воздухом, но вовсе не от этого по телу принятого бегут мурашки озноба. Что делает великий Делонг там, в соседней комнате, глубокой ночью? С кем говорит?
– Деметрий. Невор. И, конечно, ты, достойнейший меж прочими, владыка Шандор. От имени Цитадели я приветствую вас всех.
Деметрий? Невор? Шандор? Но ведь это… Нет, не может быть! Должно быть, это какая-то ошибка!
– Дом Стоящего Льва оказал всем нам высокую честь. – Невероятно! Да тише ты, сердце! Ты колотишься о ребра с такой силой, что твой глупый стук, должно быть, слышен на том берегу реки!
– Я долго думал над вашим предложением, властители. Должно быть, слишком долго, с вашей точки зрения. Но постарайтесь меня понять: вот уже более двух десятков лет я говорю не за себя, а за всё Алое Братство. И никогда, на протяжении нескольких столетий, ни перед одним главой Братства не стояла такая трудная задача, от решения которой зависело бы столь многое.
Голос Делонга как всегда спокоен, даже чуть насмешлив. Конечно, эти трое – старшие в одном из двух Домов, вот уже шесть столетий определяющих политику Лайдора, а значит, в той или иной мере и всего Северного Предела, с тех самых пор, когда пресекся род королей. Но при всём этом они – меньше, чем никто пред лицом главы Братства. Ибо гласит шестая заповедь: «Не бывать ничьему слову поперек слова трех, кроме слова одного, поперек слова одного же – лишь слово Мудрого», и вторит ей заповедь девятая: «Да будет всегда Братство выше власти и борьбы за нее, но станет гарантом и защитником той власти, что избрана законом и Четырьмя».
– …ваши аргументы убедили меня. Вы должны знать, что сегодня утром Серебряная Маска отбыл в неизвестном направлении. Летописи свидетельствуют: никогда прежде Мудрый не покидал Северного Предела накануне избрания нового совета, поскольку он, как и Братство, – гарант законной передачи власти в Лайдоре. В том, что это случилось сейчас, я склонен усматривать доброе предзнаменование: Всеблагие видят и знают всё, и лишь повинуясь их воле Мудрый всякий раз совершает Переход. Следовательно – благосклонны Они к грядущим переменам. В Лайдоре вновь должен появиться король.
Так, значит… Завтра избирается новый совет Лайдора! Традиционно, на рассвете каждый из членов старого совета провозгласит своего преемника, а потом, после официального утверждения, новые отцы государства изберут себе главу. В этот раз по традиции им должен стать кто-то из членов Дома Лежащего Льва – извечного политического противника тех трех, что беседуют сейчас с Делонгом. Именно поэтому сегодня, как и всю предыдущую неделю, к каждому члену Дома Лежащего Льва, от грудных младенцев до дряхлых стариков, приставлен страж и защитник из числа алых братьев. И втрое больше отборных бойцов стерегут покой членов старого совета, окружив невидимым и непроницаемым кольцом не только вот уже неделю наглухо закрытую ратушу, но и все подходы к ней.
– …не может осквернять себя кровью безоружных сограждан. Завтра же, когда случившееся станет всеобщим достоянием, у жителей Лайдора не будет другого выхода, кроме как избрать себе короля. И нетрудно предположить, что искать его будут среди членов величайшего Дома государства. Единственного  из оставшихся Великих Домов. Не так ли, владыка Шандор?
Что же делать? Что делать?! Кто знает, что подвигло Великого Делонга, Делонга Невозмутимого, Делонга Неподкупного нарушить многовековые устои… При чем здесь устой?! Что, о Всеблагие, что же случилось с Делонгом?! Кто замутил его разум, сломил его волю? Кто сделал главу Ордена… предателем ! Кто превратил защитника в палача !
– …стражей? Разумеется, я в этом не сомневался. Скоро наступит час, когда отдохнувшие воины должны будут сменить своих уставших братьев на посту. Должны будут , понимаете? И именно я должен назначить новых стражей, чтобы исключить саму возможность какого-либо преступления. Кроме меня никто, слышите, – никто не будет знать, кто из братьев заступит на пост. Никто не будет знать, и никто не узнает, потому что…
Делонг выдерживает долгую паузу и резко, словно ломтями пластая словами застывший воздух, заканчивает:
– …потому что смены стражей не будет. Вы слышали мои слова, владыки? Никто из алых братьев в эту темную, дождливую ночь не будет охранять членов Дома Лежащего Льва. С этого момента будущее Лайдора – в ваших руках. Не забывайте: в живых не должен остаться никто. Я не могу допустить гражданской войны в стране. Если хоть кто-то из Дома Лежащего Льва проживет достаточно долго для того, чтобы бросить вам обвинение, мне не останется ничего, кроме как объявить ваш Дом вне закона… и уничтожить его. В этой великой игре вы можете потерять всё, но по глазам вашим я вижу, что вы принимаете ее правила. Иного я и не ожидал… А сейчас вам пора. С реки идет густой туман. Он поможет вам. Да пребудут с вами Четыре!
Хлопает закрывающаяся дверь. Теперь только тишина, да бешеный стук сердца. О, Четыре! Почему оно не разорвалось, почему не избавило тебя от выбора, при одной мысли о котором ужас сжимает душу? Я не верю, не могу даже допустить мысль о том, что Всевидящие потворствуют творимому злодеянию! «Дайте же знак, Всеблагие! – шепчу я. – Молю вас, скажите, что жестокий пост, дождь и больное воображение сыграли со мной злую шутку, что никакого разговора не было. Или наставьте вашего недостойного служителя на истинный путь, подскажите, что делать?»
Тишина. И стук сердца. И явно слышимый шорох песчинок в невидимых часах. Время уходит, легким песком просачивается сквозь пальцы. И не остановить его никому, даже Мудрому. Скоро будет поздно. Совсем поздно. Как мне потом жить после всего этого? Как смотреть на улице в глаза людей. А все остальные братья? Они, которые сейчас спят и не знают, что их глава одной фразой, за несколько жалких секунд превратил их всех в преступников. За что им, невиновным в своем неведении, каждый день, всю свою жизнь носить на себе позорное клеймо, читать во взглядах: «И ты тоже один из тех…» Неужели Вы, о Владычицы, допустите крушение величайшего во всех Четырех Пределах Братства?
А может… Может, это и был ваш знак? То, что я, недостойный, слышал этот разговор? Неужели именно на меня возложена эта тяжкая миссия – восстановить справедливость?
Дверь. Тяжелая дверь из толстых дубовых досок, скрепленных коваными стальными полосами.
Не заперта.
Свет от факела в держателе – латной перчатке – мечется по темному коридору. Кажется, что ноги, соприкасаясь с каменным полом, грохочут громче кузнечных молотов.
Ни души.
Поворот.
– Что ты здесь делаешь, принятый?
Властный голос громовым раскатом. Горной лавиной. Карающей молнией. Наставник Найджелл!
– Я задал вопрос, принятый? Ты плохо меня слышишь? Как ты посмел покинуть отведенную тебе келью до тех пор, пока за тобой не придут?
– Я… слышу хорошо, Наставник…
Спокойно. Не делать резких движений. Спокойно приблизиться. Еще на шаг. Еще.
– Тогда отвечай, мальчишка!
– Всё дело в том… – Пора!
Ты сам меня учил этому удару, Наставник Найджелл. Прости. У меня не было другого выхода. Надеюсь, когда ты обо всём узнаешь, ты сможешь простить своего неблагодарного ученика. А пока я прислоню тебя к стене… вот так. И возьму твой меч. Мне он сейчас нужнее…
Дверь в конце коридора. Не заперта. Из-под нее пробивается узкий лучик света.
Открылась без скрипа.
Стол, заваленный свитками. Потрескивают в камине поленья, озаряя всё вокруг красноватым колеблющимся светом. К столу придвинуто массивное кресло. В кресле, лицом к окну и спиной к двери – высокий человек. Седая, коротко стриженная голова чуть наклонена, сильные руки расслабленно лежат на подлокотниках. Спит? Рассматривает что-то, лежащее у него на коленях? Мертв?
– Закрой дверь, мальчик. Я уже староват для сквозняков. – Меч в руке мгновенно наливается непомерной тяжестью.
Потные ладони едва удерживают рукоять. Колени противно подрагивают.
Делонг поднимается во весь свой исполинский рост, упирается ладонями в столешницу, наклоняется вперед, разом заполняя собой едва ли не всё свободное пространство в комнате. Бесконечно долго смотрит. Просто смотрит, не отводя тяжелого – куда там мечу! – взгляда холодных зеленых глаз.
– Ты хотел мне что-то сказать?
Проклятие! Я не могу! Два долга, две клятвы обезумевшими, голодными псами рвут меня на части! Нет сил говорить, нет сил поднять меч, нет сил отвести глаза. 
– Обернись, мальчик.
В дверях – Наставник Найджелл с чужим мечом в руке. За его спиной – Ренард и Уриэн – оба из числа лучших мечников Братства.
– Взять его!

Я оглох? Умер? Да я ли это? Наставник и Ренард стоят, опустив оружие. И Делонг стоит, всё так же упираясь в стол, словно его длинные пальцы вросли в черное дерево. Один я – на коленях, и ладони мои в чем-то теплом, липком, в свете камина кажущемся черным.
А где Уриэн?
Что за человек лежит рядом со мной, на полу? Расслабленная поза: одна рука согнута, другая – откинута в сторону. Кто-то вздумал лечь спать прямо в кабинете Делонга? А почему на полу? И зачем у него эта темная, неровная полоса на горле? Такая же черная и влажная, как и мои ладони…
– Уйдите оба. Видите: мальчик просто не способен причинить мне вреда.
Голос Делонга доносится откуда-то издалека. И так же издалека перед моими глазами возникают четыре руки. Поднимают лежащего, оставив на полу лишь лужу блестящей черной жидкости и два меча.
Закрывается дверь.
Стены комнаты, стол, кресло, камин, фигура Делонга – всё расплывается, становится нереальным, зыбким, будто сотканным из дыма. Реальны лишь два меча. Блестящий, чистый.
И другой.
Испачканный.
Оскверненный .
– Мальчик! – Кто это?
– Мальчик! Тебе плохо?
Мне? Мне хорошо, великий Делонг. Мне так хорошо! Внутри – там, где совсем недавно полыхал сжигающий всё мое естество огонь – пусто. Должно быть, я умираю. И это тоже хорошо. Не нужно ничего делать. Принимать решение. Смотреть на этот меч.
И ты не смотри на него.
Он алый, Делонг. Совсем как те, что на моих щеках.

Голова. Человек в маске

Без маски было неуютно. Не просто неудобно, непривычно – неправильно.
О, Четыре! Я не знаю ни где я, ни кто я, и даже того, что со мной будет в следующий момент, – не знаю, а больше всего меня волнует отсутствие маски! Глупой маски из гладкого тонкого серебра с прорезями для глаз и рта. Моего неизменного убежища на протяжении многих лет. Щита. Лица.
Улитка без раковины…
Черепаха без панциря…
Мудрый без маски…
Здесь – я так и не знаю до сих пор, где это «здесь» – тихо и тепло. Нет ветра, дождя, нет снега. Почему же мое обезображенное лицо горит, будто по нему хлещет своей ледяной, колючей плетью буран? Сервус, а ты знаешь почему?
Молчит. Молчит уже несколько часов, словно спит на ходу.

Куда же ты завел меня, Слуга?
…Там, в моей башне, он взял меня за руку… словно сжал кисть ледяными тисками.
– Пора, господин. Нас ждут.
– Кто?
Молчание.
– Где?
Молчание.
– Я должен что-нибудь взять с собой?
– Нет.
– Ну хотя бы оставить записку… – Он посмотрел на меня так… Я не смог выдержать этот взгляд больше пары мгновений.
– Зачем?
В холодном, бесстрастном, безжизненном голосе – недоумение. Я смутился.
– Они… все… будут волноваться… искать…
– Что тебе их глупые волнения? – Я смутился еще больше.
– Но ведь я их Мудрый…
Он жестоко усмехнулся одними уголками губ. Будто оскалился.
– А действия Мудрого не обсуждаются. Мудрый всегда делает то, что должен делать. Ведь так, кажется, повелели Четыре?
Слово «Четыре» в его устах прозвучало утонченным ругательством… нет. Проклятием.
Я не нашел, что ответить.

И вот теперь я, который совсем еще недавно был Серебряной Маской, Мудрым Северного Предела, первым среди равных слуг Четырех, покорно бреду за этим человеком… Нет, не человеком. Он не может быть человеком после всего того, что я сегодня видел. Я бреду за странным, пугающим меня существом, называющим себя моим слугой и обращающимся со мной словно отец – с недалеким, малолетним ребенком. Даже не отец – отчим. Слишком любящий мать, а потому вынужденный возиться с ее единственным чадом. Без любви, без ласки, без шутки – просто выполняя постылый и тяготящий его долг.
Два часа по голой, каменистой пустыне. Такой же бесцветной и безжизненной, не имеющей своего «я», как и Сервус. Я ни на минуту не усомнился в том, что сейчас он – дома. Но почему у меня, который видит это место впервые, которому оно совсем не нравится, которого оно пугает – точно такое же чувство?
Я – дома ?
– Ты дома, господин.
Надо же, подал голос! Надоело играть в молчанку? Что ж, поговорим.
– И как называется это место?
– Первый Предел. Или, если угодно, Пятый. – Ничего себе! Вот так, запросто?
– Но ведь Пятый Предел – это вымысел. Глупая сказка. У нас так детей пугают: «Будешь шалить – провалишься в Пятый Предел»…
Его взгляд был тяжелым, как гранитная плита. Полным холодной ненависти. Словно я произнес святотатство. Нагнувшись, он подобрал один из бесчисленных камней. Подошел ко мне. Несильно размахнулся.
Больно!
– Прости, господин мой. Я должен был это сделать. Если ты до сих пор не веришь мне, то поверь хотя бы своим ощущениям. Сказка  не способна причинить боль.
И вновь вперед, всё той же размеренной походкой. Прямая, как натянутая струна, спина, будто говорила мне: «Довольно глупых вопросов. Идем». И я покорно шел, проклиная себя. Шел, не уставая. Шел и не мог остановиться.
Пока внезапно не замер.
Обрыв. Внизу – если есть что-то внизу, кроме гулкой, бесконечной пустоты – густой туман. Не удержавшись, я слегка пнул ближайший к себе камешек носком сапога. Он медленно, словно нехотя, подкатился к обрыву, на мгновение застыл на одном месте. И канул. Не упал, не сорвался, не провалился. Именно канул. Без звука. Без возврата.
– Мы пришли, господин.
И что дальше. Вот так же подойти к краю, сделать шаг – и всё? Навсегда?
Он опять усмехнулся уголками губ.
Медленно кивнул.
Шагнул вперед, раскинув руки.
Туман сошелся за его спиной.
Три удара сделало мое сердце. Три отчаянных, безумных удара. А потом я широко вздохнул, зажмурился и…
…открыл глаза. Туман непроницаемой шапкой висел над головой. Отвесные скалы росли из земли и терялись в нем. Они незыблемым кольцом опоясали громадную котловину, на дне которой мы стояли. А впереди…
– Теперь ты узнаешь это место, господин?
Замок был огромен. Когда-то. Но и сейчас, когда крепостная стена во многих местах обвалилась, когда половина башен были обломаны и торчали, как осколки сгнивших зубов старухи, на месте подъемного моста зияла пропасть, а в выбитых окнах свистел ветер, он не казался меньше.
Замок! Разрушенный замок из моего ночного кошмара!
– Добро пожаловать домой, господин мой Трейноксис! Узри же владение предков твоих, возникшее задолго до того, как были созданы Четыре Предела, что не больше бледной тени перед послужившим им прообразом! Узри его и вступи во владение им по праву рода и крови!
Словно загипнотизированный шел я за Сервусом к зияющему чернотой пролому на месте ворот. Не глядя себе под ноги, потому что под ногами была пустота. По разрушенным коридорам. По обвалившимся лестницам. По засыпанным обломками внутренним покоям. Всё ниже и ниже. Пока, наконец, не пришел.
Подземелье. На стенах мечется тусклый свет факела, где-то рядом громко капает вода. Передо мной – вырезанный из какого-то сверкающего кристаллического материала постамент… нет, это алтарь. Я знаю это так же, как знал когда-то, что на небе светит солнце, а вода – мокрая. В дальнем от него углу – трон, изготовленный из того же материала. На троне – никого.
Молча, торжественно, Сервус простирает вперед руку в приглашающем жесте.
На негнущихся, мгновенно ставших ватными ногах я подхожу к трону. Медленно прикасаюсь кончиками пальцев к подлокотнику, словно всё еще надеюсь, что они пройдут насквозь, а потом я проснусь в своей постели, в Лайдоре.
Против ожидания – приятный на ощупь, чуть теплый материал. Словно касаешься застывшего, твердого бархата.
Оглядываюсь на Сервуса. Задерживаю дыхание. Сажусь.
Да, это мой  трон. Это мой  замок. Это мой  Предел. Родина.
Мое имя – Трейноксис . Я всегда знал это, но отчего-то забыл. А теперь воспоминания вливаются в меня теплым, ласкающим, точно солнечный луч, потоком. Поток превращается в волну. Блаженство и умиротворенность захлестывают меня с головой, и я счастлив этому, я так безмерно счастлив. Я пью, я упиваюсь, я захлебываюсь восторгом. И вспоминаю. Вспоминаю. Вспоминаю…

…И было лишь Великое Ничто, коему нет ни имени, ни предела. И настал день, когда Четыре, что всегда были и всегда будут, слили частицу того, что было Ими, с частицей Великого Ничто. И явились Иные Четверо. И те, что были всегда, назвали Их своими Сыновьями и своими Мужами. Бесконечность длилась их любовь посреди Великого Ничто.
А потом настал день, когда Иные Четверо устали от бесконечной Любви лишь ради Любви и возжаждали Творения ради Творения, Творения ради Любви и Любви ради Творения. Не раскрыв плана своего своим Матерям и Женам, отделили Они бесконечно малую часть от Великого Ничто, чтобы создать ранее не существовавшее.
И возник Первый Предел – дивный мир, напоенный гармонией и красотой.
Такими же прекрасными явились в него по воле Творцов и его обитатели – вечно живущие и юные мужчины и женщины. Оделили их Творцы частью силы от силы своей, научили Создавать и Видеть. И долго, очень долго длилось это счастливое, золотое время…

Шорох. Еле слышный и оглушительный одновременно. Грубо вырванный из золотой, убаюкивающей волны, я открываю глаза.
Существо, называвшее себя Сервусом, медленно опускается на пол. Съеживается. Истончается. Тает. И исчезает.
Да и был ли он на самом деле? 
А потом из глубины алтаря начинает струиться голос. В тысячу раз прекраснее, чем золотая волна, голос. Полный светлой радости голос, будто состоящий из четырех дивных, сладостных созвучий.
С возвращением, сын! 
Мы так долго ждали тебя! 
Ты пришел! 
Ты восстановишь былое! 
Переполненный восторгом, я поднимаюсь с трона, подхожу к алтарю и благоговейно припадаю к нему губами. Пьянящая сладость разливается по всему моему телу. Еще миг – и я не выдержу, взорвусь изнутри от переполняющего меня блаженства. А дивный голос, состоящий из четырех, звучит всё громче. Я внимаю ему…

Настал день, и Творцы решились наконец преподнести созданное Ими в дар своим Матерям и Женам. Благосклонно принят был дар этот, и возликовали Творцы.
Но не знали Они, что в сердцах Четырех, что всегда были и всегда будут, с тех пор поселилась зависть. Досадно Им было, что Сыновья и Мужи, коих Они сотворили, способны оказались самостоятельно творить то, что было доселе неведомо Четырем. И решили тогда Четыре по примеру своих Сыновей и Мужей создать иные Пределы. Решив так, отделили Они от Великого Ничто бесконечно малую часть, чтобы создать Всё. А создав, заключили его в Пределы по числу Своему, так, чтобы Предел Первый стал окруженным прочими четырьмя.
И заселили Пределы люди, но случилось так, что как Четыре Предела были лишь несовершенным подобием Первого, так и жители их оказались бледной тенью мужчин и женщин, созданных Творцами. Оказалось так, что если люди Четырех Пределов были умелы, то жители Первого – искусны, если люди Четырех Пределов – умны, то жители Первого – мудры, если люди Четырех Пределов – красивы, то жители Первого – прекрасны. Беспрепятственно переходили жители Первого Предела в прочие Четыре, людям же Четырех Пределов не было пути в их обитель, ибо вторые рождались и умирали, первые же были бессмертны.
И видели всё это Четыре, и в сердцах Их рядом с завистью поселились ревность и гнев. Но не могли Они просто уничтожить Первый Предел, ибо была в нем заключена вечная частица создавших его Творцов.
Тем временем в одной из семей жителей Первого Предела родился мальчик, которого нарекли Трейноксисом. И видели все, что превосходит этот ребенок всех, живших до него, умением Творить, мудростью и видением красоты. Видели это и Четыре, и в Их разуме возник коварный и жестокий план.
Однажды явились Они к Трейноксису, ставшему к тому времени прекрасным юношей, и ласково говорили с ним, и восхваляли его, и обещали научить его неведомым, совершенным искусствам. Юноша, чьей величайшей и единственной страстью было познавать новое и совершенствовать свои умения, с радостью согласился, очарованный их красотой и могуществом.
И подчинили Четыре волю Трейноксиса, и извратили его разум, и напоили его душу ненавистью вместо любви и жаждой разрушения вместо желания созидания, а после вернули его обратно в Предел. Черной моровой тучей распространились злоба и жестокость от Трейноксиса по всему Первому Пределу, и прекрасные его жители, пораженные ими, стали сражаться друг с другом.
И началась великая война, в которой дети бились против родителей, родители разили детей, и нельзя было сыскать более непримиримых врагов, чем единокровные братья и сестры. Землетрясения, извержения вулканов и смерчи сотрясали некогда прекрасный Первый Предел, уродуя и изменяя его до неузнаваемости, бурные волны морей вставали на месте гор, и горы высились на месте морей, в раскаленную лаву и серый пепел обращались зеленые луга и тенистые дубравы, холодными камнями становились нежные цветы. Уничтожены были прекрасные дома и величественные замки, и случилось так, что Трейноксис сам уничтожил родной дом, перебил своих родных и вдруг – остался один. Мертвым лежал вокруг него Первый Предел и не было в нем отныне больше ничего живого, кроме самого Трейноксиса. Тогда на миг спала пелена с глаз юноши, увидел он плоды рук своих и от ужаса и горя окаменел.
Сотворив всё это, явились Четыре к Сыновьям и Мужам своим и сказали: «Горе! Безумными в единый миг сделались все жители Первого Предела и уничтожили и его, и себя!» Ужаснулись Творцы и не поверили. И тогда, разгневавшись, пленили их Четыре, сковав их нерушимыми оковами и отняв силу их. И долго, бесконечно долго с тех пор пребывали Творцы узниками.
Четыре же снизошли невидимыми к людям и стерли в их умах саму память о Первом Пределе. Но случилось так, что хотя и забыли смертные то, что должны были забыть, остались в Пределах ненависть, жестокость и убийство, выпущенные на свободу Четырьмя. И стали люди сражаться без устали друг с другом, и объял сердца Четырех страх. Знали Они: хоть и вооружены сотворенные Ими простым железом и деревом, но всё же способны истребить себя. И тогда легли нерушимо меж Пределов Границы, навсегда отделив их друг от друга. И долго было так.
Но время шло, и слабели путы, сковавшие Творцов. Набирали Они силу, и хотя меньше чем ничтожной была та сила по сравнению с прежней, получили Они возможность вмешиваться в происходящее в Пределах. Редко, очень редко, но пробивали они невидимый щит, ограждавший Их, и когда взгляд Их падал на случайного человека, получал тот возможность переходить из Предела в Предел, как некогда бессмертные. Четыре же, узнав об этом, создали Мудрых – свои глаза и уши в Пределах, по подобию могущественных жителей Первого Предела. Наделив их частью от Силы Своей и возможностью пересекать Границы, повелели Четыре каждому из Мудрых быть стражем своего Предела и истреблять людей, отмеченных взглядом Творцов. А чтобы не повторить ошибки, повелели Они: столь же краток век Мудрого, как и любого другого человека, рожденного женщиной от мужчины. И еще было сказано: лишь один Мудрый может родиться в одном Пределе, и не бывать иному, пока не закрылись навсегда его глаза.
Много веков спустя случилось так, что в тот момент, когда при смерти был Мудрый Северного Предела, вспомнили Четыре о Трейноксисе, что так и стоял каменной статуей в мертвом Пределе. Не живой и не мертвый, всё же оставался он самым искусным и могущественным из всех, когда-либо рожденных в Пределах, и много мог бы совершить пользы для дела Четырех и прославить имя Их. Рассудив так, оживили Они Трейноксиса, но стерли память его, наложили призрачную пелену уродства на лицо его и таким доставили в Северный Предел. С тех пор не было у Них более преданного и могущественного слуги…

Будто гигантская, безжалостная рука грубо отшвырнула меня прочь от алтаря. Я упал лицом вниз, распростерся на камнях, сжался в жалкий, трясущийся комок. Сладость на губах неожиданно сменилась резким кисловатым привкусом железа и крови. По-прежнему звучал дивный голос, пытаясь донести до моего разума что-то еще, но я уже не слышал его. Я выл, как издыхающий волк, зажимая уши руками. Только бы не слышать ничего! Умереть! Вновь превратиться в безмолвную каменную статую! Больно! О, как же больно !!!
Проклятие, проклятие всем вам!
Вам, Творцы, создавшие меня для мучений и для мучений пробудившие меня из блаженного неведения!
Вам, Четыре, заставившие меня стать палачом для моей Родины и превратившие в своего раба!
Вам, люди, звери и птицы, ничего не знающие и ничего не способные изменить!
И мне, мне самому. Будь проклят, Трейноксис, Серебряная Маска, Мудрый, бессмертный. Будь проклят, ибо ты не можешь ничего изменить, не можешь просто умереть от старости, не можешь никому ничего доказать, ибо кто же поверит такому !…
Я проклинал, я богохульствовал, я в исступлении колотил кулаками по камням, и капли моей крови пятнали алтарь Творцов, которых я тщетно молил о смерти и забвении.
Потом я упал без сил. И не ответит никто, чей громовой глас услышал я тогда в подземелье разрушенного замка у оскверненного кровью алтаря. И был ли он?
– Ты просил о смерти? Нет тебе смерти. Ты просил о забвении? Нет тебе забвения. Хочешь ли ты еще чего-нибудь? 
– Мести, – еле слышно прохрипел я. И ответил глас:
– Да будет так!… 
А еще мне послышались еле слышное хлопанье крыльев слабый, удаляющийся крик:
– Дур-рак! Пр-рощай, дур-рак! Пр-роща-а-а-а… 

Герб. Принятый

Кругом всё белое. Стены. Потолок. Постель.
Где я?
Сколько прошло времени? Часов? Дней? Лет?
Я лежу на белой постели и смотрю в белый потолок.
– Доброе утро, Фрэнк.
Фрэнк? Это слово так знакомо… Нет, не слово. Имя…
Фрэнк, ты где, непоседа?! Быстро мой руки – и за стол. Обед стынет… 
Фрэнк, сынок! Принеси мне молоток! Сегодня мы с тобой будем учиться забивать гвозди… 
Фрэнк… Какой ты сегодня смешной. Так смотришь на меня, как будто в первый раз видишь свою подругу детства… 
Назови свое имя, желающий вступить в Алое Братство. 
– Фрэнк. Меня зовут Фрэнк… 
– Как ты себя чувствуешь, мальчик?
Напротив меня сидит Делонг. В парадном алом облачении главы Братства, золотой кованый пояс оттягивает перевязь с мечом. В зеленых глазах – легкая грусть.
– Не… знаю… Хорошо, наверное…
– Я рад.
В этом всем есть что-то неправильное. Я не должен быть здесь, а уж он-то – и подавно. Ведь это лазарет?
– Да.
Я что, думаю вслух? Так я болен? То-то мне казалось, что я видел какие-то странные вещи…
– Какой сегодня день?
– Пятый день Месяца Дождей.
– Пятый… Когда коронация Шандора?
Делонг не отводит взгляда. Хотя я почему-то уверен, что ему очень хочется.
– В Лайдоре уже восемь поколений нет короля, Фрэнк. Владыка Шандор же по-прежнему – лишь глава Дома Стоящего Льва.
– А кто же правит страной?
– Избранный три дня назад совет, мальчик. Во главе его стоит лорд Грэм из Дома Лежащего Льва.
Слава Четырем! Значит, я всего лишь бредил…
– Знаешь, Великий… Только не смейся, пожалуйста… Я, наверное, был тяжело болен, поэтому мне мерещилось такое…
Делонг чуть прикусывает нижнюю губу, нервно сплетает и расплетает пальцы. Нет, мне не мерещилось – мне сейчас мерещится. Только в бреду и можно такое увидеть: Делонг Невозмутимый – нервничает. Вот друзья бы посмеялись…
– Знаю, Фрэнк, знаю… – наконец произносит глава Братства. – Ты и вправду был в некотором роде болен… А вот по поводу всего остального…
Стоп! Стоп, стоп, стоп! Я только сейчас это осознал! Мне не послышалось, и я не брежу. Не может же, в самом деле, бредящий осознавать то, что он бредит.
…Отныне ты более не Фрэнк, сын плотника Ригата из селения Горелая Низина. Имя твое – послушник, и только так будут обращаться к тебе все в Цитадели: от главы Братства до прачки. Если же упорным трудом заслужишь ты великую милость Четырех, то сможешь стать принятым. Если же и потом не оставят Они тебя своей милостью, то все воины Цитадели назовут тебя братом… 
– Выслушай меня, мальчик. Я не имею права просить простить меня, поэтому не буду этого делать. Просто выслушай не перебивая. Это не приказ главы Братства, Фрэнк. Просто просьба одного мужчины – к другому.
Делонг встал. Сделал несколько шагов по комнате. Остановился. Посмотрел на меня. Подошел обратно к своему стулу. Сел. Вновь посмотрел. От его взгляда я мгновенно покрылся гусиной кожей. Где-то я уже видел такой взгляд…
…Сынок, твоя собака не больна… Видишь ли, Клыку просто очень много лет, Фрэнк. Собаки ведь тоже стареют, как и мы, как и всё, что сотворили Четыре. Стареют и умирают. Только Они отмерили собакам не такой длинный срок, как людям. Ты ничего не сможешь с этим поделать, Фрэнк, и я, и мама и никто другой… Когда-нибудь все мы уйдем туда, куда скоро уйдет твой пес. Так заведено. Пойми и прими это, мальчик. я не прошу, чтобы ты полюбил смерть, но от нее никуда не денешься. Просто пойми: она есть… 
– Великий!
– Потом, Фрэнк. Все вопросы – потом. Обещаю… клянусь – я отвечу на все твои вопросы, если они у тебя еще останутся к тому времени. А сейчас просто послушай. Четыре видят – мне и так нелегко.
Делонг замолчал. Он молчал долго. Наконец вновь заговорил, и даже не по голосу – по всему его облику я вдруг понял, что сидящий передо мной мужчина уже никогда не будет тем великим Делонгом из Алого Братства, которого знал в лицо каждый мальчишка в Лайдоре. И еще я почувствовал, что сейчас он, и без того давно разменявший пятый десяток, постарел сразу на несколько лет.
– В ту ночь, когда ты сидел в своей келье и внезапно услышал мой голос… В моем кабинете никого не было, Фрэнк. Ни Шандора, ни Деметрия, ни Невора. Вообще никого. Я говорил, обращаясь к стене.
Ты сейчас думаешь, что я жесток. Это так. Может быть, тебе даже хочется меня убить. Поверь, мальчик: если бы это что-то изменило бы… если бы я смог всё переиграть, повернуть время вспять… Я не оправдываюсь, Фрэнк. Это было бы глупо, неправильно и еще более жестоко. Ты вправе осуждать меня и не верить мне, но даже солги я – это всё равно ничего бы не изменило.
Почему я сделал это? Не знаю. Клянусь всем, что для меня дорого, клянусь именем Четырех. Просто в эту ночь я вдруг почувствовал, что должен испытать тебя в последний раз. Для тебя это должно звучать чудовищной издевкой, но ты лучший из всех послушников, каких я когда-либо видел. Намного лучше того меня, каким я был когда-то, и, без сомнения, того, каким я стал сейчас. Мы – как меч, Фрэнк. И меч, и донный нож делают из стали, но будущему мечу приходится намного, намного хуже. Если же мастер хочет получить выдающийся меч… Я как на ладони видел твое блестящее будущее в Братстве, мальчик. И в том, что произошло, лишь моя вина. С ней я проживу весь срок, который мне отмерили Четыре.
Найджелл, Ренар и Уриэн получили от меня приказ… Клянусь, даже я не предполагал, что ты так хорош! Они навалились на тебя с трех сторон, одновременно, трое лучших бойцов Братства… Сейчас, вспоминая ту ночь, я уверен: если бы не мой приказ лишь обезоружить тебя… если бы ты не остановился… ты перебил бы их всех. Хотя что я говорю! Ты и так лишил Братство двух великолепных воинов.
– Двух?
Внутри меня что-то словно обломилось. Оборвалось с резкой, мгновенной болью.
– Ты убил Уриэна, Фрэнк.
Словно со стороны я услышал собственный голос. Мертвый:
– Первая Заповедь, Великий?
– Первая Заповедь, мальчик.
…Пусть потухнет солнце, пусть небо и земля поменяются местами, пусть произойдет всё – но никогда член Алого Братства не поднимет руку на брата своего. Знайте и помните: убивая алого воина, вы лишаете жизни двоих… 
Делонг вновь замолчал. Я тоже молчал. Он был прав, великий Делонг, убивший меня. Прав во всём. Ничего нельзя было исправить. И вопросов у меня не было. Ни одного. У меня вообще ничего больше не было. Ни жизни. Ни цели. Ни имени.
– Мне пора, мальчик. Ты пробудешь здесь столько времени, сколько захочешь. Пока не почувствуешь, что сможешь уйти. Я знаю, сейчас ты не веришь мне, но этот день настанет. Ты сильный, Фрэнк. Намного сильнее, чем сам о себе думаешь. Ты найдешь в себе силы, чтобы навсегда покинуть Цитадель и никогда уже больше не вернуться сюда. И когда этот день настанет, дай мне знать…

– …Вот видишь, Фрэнк, я оказался прав. Куда ты пойдешь?
– Пока не знаю… Всё равно…
Мне действительно было всё равно. Одно я знал наверняка: я буду жить. Буду, хотя совсем недавно лишь хрипло рассмеялся бы при одной этой мысли. Но дни шли, я много думал, многое вспоминал и взвешивал… Да, мне никогда уже не стать прежним. Принятый без имени был смертельно ранен ночью в кабинете Делонга Невозмутимого и скончался в лазарете Цитадели два дня спустя. Я не знал пока, кто пришел ему на смену, но должен был это узнать. Хотя бы во имя его памяти…
– Я известил тебя, как ты того хотел, Делонг. – Глава Братства чуть наклонил голову.
– Благодарю, мальчик. Я не заслужил такого подарка. Если бы ты после того разговора навсегда отказался бы видеть меня, я бы воспринял это как должное… Пока же я хочу кое-что тебе показать. Пойдем. Это не займет много времени.
Всё то время, пока мы с Делонгом бок о бок шли по Цитадели, я старательно смотрел себе под ноги, хотя в любом месте этой крепости мог бы пройти с завязанными глазами и ни разу не споткнуться. Просто рана внутри меня чуть поджила, и я не хотел понапрасну бередить ее. Забыть. Главное – поскорее забыть всё это.
– Зал Памяти? Зачем мы здесь?
Вместо ответа Делонг распахнул двери и отступил на шаг, пропуская меня вперед.
До этого дня я бывал в Зале Памяти лишь дважды, но это место, пожалуй, забыть будет труднее всего в Цитадели. Зал был огромен и, как и всегда, пуст. Лишь треножники из красной меди, поддерживающие чаши, в которых всегда горит огонь, да гладко облицованные стены из красного мрамора. Стены, на которых золотом выбиты тысячи имен.
– Там, в самом конце. Прочти, мальчик.
Я медленно приблизился к стене. Да, две последние строчки совсем свежие.

«Уриэн, сын Полинуса из Лайдора, воин Алого Братства. Пал в бою во второй день Месяца Дождей 5432 года». 
«Фрэнк, сын Ригата, из селения Горелая Низина. Пал в бою во второй день Месяца Дождей 5432 года». 

– Сегодня твой день рождения, мальчик, – устало улыбнулся неслышно подошедший Делонг. – День рождения нового человека, у которого нет ничего, даже имени. Человека, чья жизнь сегодня начинается с белого, чистого листа.
И тогда я сделал то, чего никогда бы от себя не ожидал.
Я подошел к этому пожилому, измученному человеку, принесшему мне столько горя, и крепко обнял его, словно родного отца. Потом чуть отстранился, так и не разжав рук, и посмотрел в холодные зеленые глаза.
– Ты не прав, Делонг Невозмутимый, глава Алого Братства. Фрэнк. Меня зовут просто Фрэнк…

Ребро. Двое

И был час, не отмеченный в анналах и легендах. Час, несущий великие перемены Пределам и судьбам людским. Час, когда сплелись две судьбы. 
С лязгом захлопнулись тяжелые ворота Алой Цитадели. 
С грохотом осыпался потолок потайной комнаты Твердыни Вечности. 
Безжалостно отсекая и хороня прошлое. 
И одинокий всадник пустил лошадь в галоп и не останавливался до тех пор, пока не пересек мост через реку, и еще один, и долго, очень долго стучали копыта по мостовым спящего города, закутанного в предрассветный туман. И первый снег заметал их следы. 
И одинокий человек поднимался, шагая по воздуху как по тверди, всё выше и выше, к равнодушным, холодным небесам. Шел по мертвым залам и коридорам. По пропасти, отделяющей разрушенный замок от всего мира. И неизвестно откуда взявшийся в этом царстве безмолвия ветер тревожно гудел между отрогов гор, порождая гулкое эхо. 
Всадник остановил коня. 
Человек остановился. 
Оба оглянулись. Долгим взглядом посмотрели на оставленное позади. 
– Я не вернусь… – повторило двухголосое эхо. 
И скрыл стальной шлем-барбют лицо всадника, и отметины в виде алых мечей на его щеках. 
И скрыла серебряная маска-личина лицо человека, и ужасные шрамы, избороздившие его. 
И скрыл туман их дальнейший путь. Путь в неизвестность. Путь в легенду. 
Звени, монета! Звени… 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Почти легенда

Почти легенда. Пока – почти.
Граница – в волос.
Сумей понять, сумей донести
Не смысл – голос.

Успей добежать, успей спасти,
Закрыть от лиха.
Почти легенда. На миг почти.
Ненова – тихо…

Голова. Мудрый

Голубка была породистой. Снежно-белой, с маленькой, гордо посаженной головкой, сильными крыльями. Для такой пролететь за день от отправителя до адресата – не работа даже, а так, забава. Не собьется с пути, не заплутает, да и в когти хищнику не попадет даже без наложенного на всякий случай хитрого заговора… Впрочем, я отчего-то никогда не любил голубей. Никаких. Не любил и не понимал преклонения перед ними иных, даже самых богатых и именитых людей. Просто пользовался. Как чернильницей, ножом Для резки бумаги, кубком. Вещь – она вещь и есть, главная её задача – приносить пользу. А живая, нет ли…
Аккуратно отвязав с лапки голубки запечатанный оловянный цилиндрик, я, не оборачиваясь, протянул руку, открыл висящую под потолком клетку и сунул в нее посланницу. В клетке всегда были блюдечко со свежей водой и корм. Ешь, белянка, отдыхай, сил набирайся. Тебе еще сегодня обратно лететь. С ответом.
Сунул и тут же забыл о ее существовании. Пальцы, казалось, жили своей собственной жизнью: сняли с цилиндрика хитрую восковую печать, бережно вытащили крохотную бумажную трубочку. Развернули, расправили и разложили на столе в ряд пять листочков бумаги, густо испещренных с обеих сторон неразличимыми точками. Такие только через очень сильное увеличительное стекло и прочтешь, да и то навряд ли. Но мне, хвала Всеблагим, никакого стекла не нужно, я просто подул на письмо, провел над ним ладонями да шепнул нужное слово – и готово. Вот они передо мной – пять больших листов бумаги, будто только что писанные – даже чернила еще влажно поблескивают.

«Славны да будут Четыре в благости Своей, и Уста Их, господин мой Лаурик, мудрейший меж Мудрыми! 
Да будет известно тебе, о господин, что недостойный слуга твой, повинуясь твоему приказу, нашел интересующего нас человека уже на второй день поисков, хотя это было воистину нелегко. Хотя у него, судя по всему, не было, благодаря милости главы Алого Братства, недостатка в деньгах, напрасно я разыскивал его в центре Лайдора, где, как должно быть известно господину, располагаются самые престижные районы и гостиницы…» 

Я усмехнулся. Да, послания верного Кольны, впрочем, как и его речь, всегда отличались изрядной словоохотливостью. Впрочем, это был единственный недостаток Кольны, с лихвой окупавшийся скрупулезностью и точностью. У этого маленького толстенького человечка, похожего на круг только что сваренного сыра, была потрясающая память на самые мельчайшие, незначительные детали, а мне ли не знать: именно в них порой крылась разгадка самых сложных вопросов… Итак, что там дальше?

«Я взял след молодого человека на той стороне реки. Судя по всему, он собирался остановиться на каком-нибудь постоялом дворе среднего достатка, подальше от городского шума и суеты. Так оно и оказалось. В четвертом, если отсчет вести с южной окраины города, доме хозяин подтвердил, что не так давно у него поселился высокий и сильный молодой человек, судя по повадкам – воин. Лица его Гирус – таково имя хозяина, а постоялый двор, стало быть, без затей именуется «У Гируса» – так ни разу и не увидел, поскольку этот постоялец всегда, появляясь на людях, носил шлем, практически полностью закрывающий голову. Во всём остальном же воин вел себя очень пристойно: не затевал ссор с прочими постояльцами, от услуг продажных женщин неизменно отказывался, гостей не приводил, в излишних возлияниях также замечен не был. При этом Гирус отметил, что представиться молодой господин не пожелал и вообще был крайне молчалив, будто вечно погружен в себя. Разговоров без надобности ни с кем не заводил, днем, как правило, отлучался, но всегда возвращался до полуночи, заказывал себе ужин в комнату и более до утра его никто не видел. 
Помня о твоем приказе, я поселился рядом с таинственным незнакомцем и уже на следующий день увидел его. Без сомнения, это был именно он. Как и говорил Гирус, воин ушел рано утром. Впрочем, если я и думал, что у него могут быть какие-нибудь дела в городе, то ошибался…» 

То ли всё дело было в пресловутом дотошном стиле Кольны, то ли еще в чем. Одним словом, я читал послание, а сам видел – другого слова не подберешь – тот день.

Раннее утро. Прохладно, хотя мокрый снег, немилосердно заметавший величайший город Северного Предела всю ночь, прекратился. Солнце, человеческие и лошадиные ноги и колеса повозок всех мастей уже успели превратить его в слякоть, в чавкающую и разбрызгивающуюся грязную жижу. Город давно уже не спит. Уже шумят торговые ряды, хозяева многочисленных лавок расхваливают свой товар, торгуются, ругаются, на одной из площадей народ постепенно собираются вокруг ярко раскрашенного фургона и споро сооружаемых подмостков – скоро начнется представление труппы бродячих актеров.
По улице широким размеренным шагом движется человек. Чуть выше обычного, широкие плечи, длинные, сильные ноги. Воин? Да, похоже на то, и дело даже не в том, что голова скрыта вороненым шлемом, а рука лежит на рукояти меча в простых черных ножнах без всяких украшений. В Северном Пределе, или, как его еще называют, Пределе Битвы (хотя и не любят здешние поминать это всуе, как истинно верующий не любит частой божбы не по делу), этим никого не удивишь. Здесь любой от рождения – боец, а есть ли оружие, нет ли – пустяк, условность. Просто движется этот человек как-то необычно – плавно, расслабленно, словно обтекая встречающиеся на пути препятствия. Создается впечатление, что каждое движение тщательно обдумано и строго выверено, ничего лишнего. При этом сразу ясно, что воин этот – не местный. Бывает здесь довольно часто, а всё же внимательный глаз не обманешь – не так ходят те, кто на этих улицах родился и вырос, родной квартал из конца в конец и обратно с завязанными глазами пройдет. Этот, конечно, тоже пройдет, но не так, и всё тут.
Идет, вывески на лавках читает, глашатаев, что манифесты совета выкрикивают, слушает, на людей смотрит. Хоть глаз из-за шлема и не видно, а чувствуется – внимательно смотрит. Оценивающе. Иногда остановится, замрет – и стоит. Думает, что ли. И что странно: вроде бы стоит прямо посреди улицы, а люди его обходят, как дом обходят или телегу груженую. Машинально, не задерживаясь. Постоит, о своем подумает – и дальше, всё также легко и размерено. Вывески читать, манифесты слушать да на людей смотреть. До следующей остановки.
Вот опять встал. У дверей оружейной лавки. Ну, точно воин. И не простой, профессионал чувствуется, да не из последних. Хозяин, шельма, хорошего клиента за версту чует, нутром. Тут же выскочил, дела свои бросив, кланяется, приглашает господина внутрь. Не соизволит ли вон то посмотреть, и то, и еще вот это.
Соизволит, хозяин, соизволит. Видно же – не торопится воин никуда, да и деньгами Четыре, благословенны Они, не обделили. Покупать, может, и не станет, а посмотреть – посмотрит. Внимательно так, оценивающе.
Что? Кинжал? Конечно, господин, конечно. Хороший кинжал, в руке удобно лежит, сталь добрая, тройной ковки, а острый – бриться можно! Рукоять кожей акульей обтянута, не скользит, ножны опять же из лучшего материала, к поясу твоему – лучше не придумаешь, а что украшений нет – так в доброй схватке от них пользы никакой. Да что я говорю, сразу видно, что господин с понятием, не за украшения оружие покупает.
Господин кивает: с понятием, хозяин, с понятием. И вправду, никакой пользы. А стоит сколько?
Голос у воина тоже хорош: негромкий, спокойный, сначала кажется – даже мягкий, а прислушаешься – нет, не мягкий. Просто говорит человек грамотный, не заносчивый, но и себе цену знающий. Четко говорит, не спеша, окончаний не глотает. Правильный, в общем, такой голос, располагающий.
Сколько? Нет, хозяин, шутишь. Сам же видишь – серьезный человек пришел. Не жадный, но и лишнего платить не станет. Кинжал, спору нет, добрый, но сам посуди: по торгу пройтись – так и дешевле можно найти. Ведь можно? Вот я о том же. Так что сбавь, дружище, сбавь цену. Всё одно в убытке не останешься.
Хозяин, само собой, не шибко-то рад, но и первого клиента терять не хочется. Первый клиент в лавке – особый: как с ним дело пойдет, так и весь день, это любой торговец знает. Да и покупатель уж больно понравился. Такому грех цену не снизить. Ну, по рукам? Эй, господин! Господи-ин! Уснул, что ли? По рукам, спрашиваю?
Замер на мгновение воин, засмотрелся в щит круглый полированный, что над дверью висит. Хороший щит. И легкий, и прочный… Понял, не нужен так не нужен. Так как насчет кинжала-то?
Расстегивает воин пояс, прилаживает кинжал, пробует – хорошо ли висит, легко ли вынимается, не мешает ли при ходьбе? Ай, хорошо! Как вместе родились, честное слово. Ну, так как же? Ладно, только для тебя – последняя цена. Идет?
Идет. Развязывает кошелек, отсчитывает монеты, не глядя, кладет в протянутую руку, – и на улицу. С порога: спасибо, хозяин, до свидания.
Хозяин и рад бы ответить, да онемел слегка. Вот чудеса! Сколько лет в лавке этой сидит, но такого ни разу не было. Где же это видано, люди добрые: торговаться, цену сбивать, чтобы потом столько заплатить, сколько хозяин с первого раза запросил. Странный воин, видят Четыре, странный… Эй, дружище, не проходи мимо! Копье понравилось? И правильно, хорошее копье…
А воин всё идет себе, песенку насвистывает. Известная песенка, походная. Лет четыреста назад сложена, никак не меньше.
Впереди – торговка. Кричит, товар свой расхваливает, народ зазывает. И то сказать, хоть и нет холода ночного, а всё же зябко. И стаканчик винца сладкого, с пряностями подогретого – оно в самый раз будет. А уж если калачом заесть медовым, только что из печи… М-м, хорошо!
Кивает воин, соглашается. И впрямь хорошо. Давай, уважаемая, вина, и калач медовый давай. Нет, два. Угу, и тебе всего.
Один калач съел, второй в руке держит. Э-э, так мы уже до городской достопримечательности добрались, Парка Двухсот Статуй. Бежит время-то, бежит. И солнце уже высоко, хоть и не греет почти. Ну да на то она и зима.
В парке тихо. Оно и понятно – это весной да летом тут хорошо, когда тепло, птички поют, вода в фонтанах журчит, ветерок листву колышет, а сейчас – считай, и нет никого. Голые деревья, замерзший пруд, молчаливые, будто озябшие, мраморные фигуры. Но статуи, хоть и достойные восхищения, никуда не денутся. Как стояли, так и будут стоять – и день, и два. А вот артисты приезжие, что на площади уже представление начинают, очень даже денутся. Представления – их везде любят.
Воину, похоже, до представления дела нет, а что пусто в парке – так это даже к лучшему. Садится на скамью, на пруд под ледяным панцирем смотрит. Долго смотрит, а мыслями небось далеко отсюда. Ишь, замер. Как статуя по соседству. Ага, та самая, Валину Мудрому, у которой стайка воробьев скачет. Пушистые такие, деловитые. Скок-скок, скок-поскок. Всё ближе и ближе. Не боятся совсем, чирикают.
Заметил.
Посмотрел внимательно, будто спрашивает: чего, прыгуны, чирикаете? А-а, понял. Второй крендель, так и не съеденный, рядом на лавке лежит. Пахнет вкусно. Ладно, поделюсь. Ловите! Но-но, не драться, всем достанется.
Воробьи рады, да и воин, похоже, рад. Огляделся по сторонам – никого – и шлем снял. Смотрит на пичуг, улыбается. Хорошо так улыбается, расслабленно. А на щеках – по мечу алому…

М-да, это он думал, что никого. Хоть и не простой ты человек, воин с алыми мечами на щеках, а моего Кольну увидеть, когда он того не хочет, даже мне, Мудрому, не всегда удается. Талант у него такой – незаметным делаться, с окружением сливаться. Ничуть не хуже получается, чем послания составлять. Если не лучше. Ладно, что там дальше?

В парке воин просидел до вечера, молча, видимо – размышляя. Наконец, немного не дождавшись вечерней стражи, встал и решительно отправился обратно на постоялый двор. Полностью расплатился с хозяином, попросил придержать за ним комнату еще на неделю, потом оседлал коня и ускакал. Уговоры Гируса не отправляться в дорогу на ночь глядя и обождать до утра, на него никакого впечатления не произвели. 
Чтобы не выдать себя, я переночевал на постоялом дворе и двинулся в дорогу лишь с рассветом. У Южных ворот стража описанного мною всадника не видела, но у Северных мне улыбнулась удача: начальник стражи, после того, как я подбодрил его память парой монет, подтвердил – высокий воин в шлеме на черном скакуне выехал из города перед самым закрытием ворот и направился на северо-восток. Я отставал от него приблизительно на полдня, но он, судя по всему, не спешил, да и лошадь моя была, твоими стараниями, намного лучше, чем у него. Расспрашивая людей во всех населенных пунктах по дороге, я сделал вывод, что цель воина – селение Горелая Низина, из которого, как ты сообщил мне, он был родом. Там-то я и рассчитывал его догнать, что и случилось…» 

Падает снег. Тяжелыми, мокрыми хлопьями падает из серых, насупленных облаков. Основательно падает, надолго, пришла пора.
«Гуся и пахаря» в Горелой Низине всякий знает. Дело не в том, что трактир давно стоит здесь, на пересечении дорог, сразу за мельницей, и даже не в том, что он здесь единственный на всю округу. Еще прадед нынешнего хозяина, скопив кое-какие деньжата, перебрался в эти места и поставил солидный, на долгие года срубленный дом. Давно это было, ой давно. Еще до Великого пожара, который и дал доселе безымянному селению название. Старики говорили: тогда кроме трактира, почитай, и не осталось ничего, всё пошло огнем да золой. И что не зачах поселок, отстроился – в том Лысого Оника главная заслуга. Всем помогал трактирщик: и огонь потушить, и погорельцев приютить, с едой, инструментом помочь, да и с деньжишками – новые дома поставить. Кое-кто говорил: не для людей, для себя Оник старался, свою выгоду наперед всего блюл. Знал расчетливый трактирщик: отстроится селение – и его дело так же. Сгинет, зарастет бурьяном, что на любом пепелище густо поднимается. Бросай тогда место насиженное, дом, собирай семью, пожитки ищи новое пристанище. А силы, а деньги и время, что потратил – зря?
Как бы там ни было, возродилось селение. Новые дома выросли, новые люди приехали. Земля-то кругом добрая, благодатная. Брось в такую горсть зерна – мешком полновесным вернется. А лес? А река? Богатые места, щедрые, трудись только. Ну а к труду здешнему люду не привыкать.
Так что «Гусь и пахарь» – вроде местной достопримечательности, а хозяин его – тоже Оник и тоже Лысый, как и предок, – самый уважаемый и богатый человек в Горелой Низине. Вон, старшую дочку, умницу да рукодельницу, сын старейшины сватает. Ударят скоро морозы, вступит зима седая в свои права – тогда и свадьбу справят, чин по чину.
Что? Жена плотника Ригата? Знаю, добрый человек, как не знать тетушку Ниру. Только не жена она больше – вдова. А вот так. Помер Ригат в прошлом году. С лесов сорвался. Хорошо хоть мучился недолго, на третий день отошел. Так что одна она теперь живет, тетушка Нира, совсем одна. Дети? А как же, были дети, да разлетелись все из родного гнезда. Дочка за бондаря из соседнего селения вышла, аккурат за два месяца до смерти отцовой. Мать не забывает, часто гостит, да и тетушка Нира сама к зятю наведывается, внучка понянчить. Что? Сын? Да, был у Ригата мальчишка, да только в столицу перебрался. Люди болтают, в сам Алый Орден его приняли. Гордость родителям и почет, что и говорить, да только ты, господин, сам небось знаешь: у тех, что в Братстве, семьи больше нет и не будет. Так что если и жив еще парень, для матери он всё равно что умер… А тебе-то что за дело к семье плотника? Долг вернуть? Вот чудеса! Оно, конечно, плотник Ригат был знатный, семья сроду не бедствовала, но чтобы такие деньжищи у него водились, да еще чтобы в долг их давать. Молчу, молчу. И вправду, какое мне до того дело? Деньги – они лишними никогда не будут, особенно для вдовы одинокой. Дом-то ее нетрудно найти. Пойдешь сейчас главной улицей… Некогда? Торопишься? Ладно, передам, как не передать. Благослови тебя Четыре!…
Метет снег, метет. Медленным шагом идет по селению конь, везет ссутулившегося в седле человека, закутавшегося в простой шерстяной плащ. А что всадник шлем на лицо надвинул, – так от того же снега и надвинул. Ишь, заметает! Зима, зима скоро…
У третьего от леса дома остановился конь. Спешился всадник, в ворота постучал. Выскочил было на стук громадный охотничий пес-волкодав, лаем утробным залился. Только всадник ему два слова шепнул, протянул руку. Гляди-ка: поднял пес уши, хвостом завилял, будто старого знакомого признал. Ткнулся мокрым носом в черную перчатку.
А вот и сам хозяин вышел. Посмотрел исподлобья, спросил коротко. Ответил всадник, а что спросил и что ответил – не разобрать. Еще внимательнее посмотрел хозяин, нехотя махнул рукой, свистнул собаке и пошел обратно в дом. И то сказать, нечего тут с разными под снегом лясы точить. Ишь, заброда! Дочку ему подавай! Ездят тут всякие…
И вновь едет всадник по Горелой Низине. Еще больше ссутулился. Да и снег пуще прежнего.
Вот и нужный дом. Во дворе – никого. Стоит конь, стоит всадник, на окошко освещенное смотрит. Молчит. И раз, и другой поднимается рука, чтобы в калитку стукнуть, да обратно опускается. Барабанят пальцы задумчиво по ножнам кинжала в простых, ничем не украшенных ножнах, теребят рукоять, кожей акульей обтянутую.
Скрипнула дверь. На порог девчушка выбежала. Лет пять-шесть. И сейчас уже видно: красавицей станет. Скоро, ох скоро от парней отбоя не будет!
Увидела незнакомца, охнула испуганно, назад подалась, да только остановилась неизвестно почему на пороге, оглянулась. Поманил ее всадник пальцем, сказал что-то тихо, успокаивающе. Помедлила девчушка, но всё же подошла. Любопытная, что с нее взять. А этот, хоть и в шлеме, с мечом, да и вообще – не здешний, не обидит. Вот что хотите говорите, а не обидит.
Что-то спросил всадник, девчушка закивала. Знаю, как мамку родную не знать.
Мамку?
Внимательно смотрит на егозу всадник, ой внимательно, хоть за шлемом-барбютом глаз и не различить. А может, оно и к лучшему?
…Фрэнк… Какой ты сегодня смешной. Так смотришь на меня, как будто в первый раз видишь свою подругу детства… 
Коснулась нежно рука в черной кожаной перчатке детской щечки.
«Похожа…»
Полез всадник в сумку седельную, сверток достал.
«Отнесешь?»
Девчушка закивала. Отнесу, конечно, отнесу. Ух, тяжелый какой! Что там такое-то? Подарок? Маме? Вот здорово! А ты, дядя, кто?
Никто? Совсем? А так разве бывает?
Одним легким движением – залюбуешься! – в седло. Посмотрел в последний раз, внимательно. «Прощай… Будь счастлива…» и только брызги мокрого снега из-под копыт.
На крыльцо выходит молодая женщина. Пояс низко поддан, живот поддерживает. Скоро, скоро у девчушки-егозы братик будет. Или сестричка.
Мама, мама! Тебе тут дядя подарок передал! Какой дядя? Не знаю. Уехал он, быстро-быстро. Смешной. Я его спрашиваю: ты кто, дядя, а он мне – никто. Совсем. Я ему: так не бывает, чтобы совсем. А он… Ой, мамочка! Красота какая!
Держит женщина в руках дорогой плащ, золотом да серебром вышитый, камнями и мехом украшенный. Поди, не у каждой правительницы такой есть. Стоит небось – подумать страшно!
Прыгает девчушка вокруг, радуется. Мама у нее и так самая красивая, а теперь вдвое красивее будет. А это всё она, она. Не испугалась дядю, не убежала!… Мама, знаешь, чего я больше всего хочу? Чтобы у меня муж был – воин. Нет, не как папа, настоящий. Такой, знаешь… ну такой! Чтобы на коня – одним движением, и снег чтобы из-под копыт…
Мама! Мамочка! Ты почему плачешь? Мама! Снежинка в глаз попала?
Метет снег, метет. Заметает следы…

Я устало потер глаза, будто и меня засыпало этим мокрым снегом. Да, Фрэнк! Несладко тебе пришлось, ох несладко… И поделом. Прав был Делонг Невозмутимый – умер ты там, в башне. А мертвецу живых тревожить ни к чему. Никому это радости не принесет, понимаешь?

«Вчера воин вернулся в гостиницу Гируса. Заказал себе в комнату дюжину бутылок крепкого красного вина и до сих пор не выходил. Засим шлю тебе, господин мой Лаурик, последний привет и ожидаю дальнейших распоряжений. Да не оставят нас Четыре своей милостью! Кельна». 

Дочитав послание, я некоторое время молчал. Потом достал чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и написал только одно слово: «Жди».
Ну как, белянка, отдохнула? Вот и хорошо. Пора тебе свой корм отрабатывать. Тебя уже ждут. Все мы вечно кого-то ждем. Так же, как и нас…

Герб. Наследник

Глаза – в глаза.
Узенькие щелочки, до краев налитые жидким огнем ярости – в спокойные карие, в которых нет сейчас ничего, кроме решимости.
Человек и зверь – в одной колеснице. Оба – в полном расцвете сил, оба – владыки. В яростной схватке кровь свою смешавшие, будто побратимы. Вон эта кровь. На густой, жесткой щетине вепря-секача. На гладкой, вздувшейся буграми мышц коже воина-колесничего.
Долгой, очень долгой и трудной была охота. Сила – против силы, хитрость – против хитрости.
Жизнь против жизни.
Победил человек.
Без помощников, без загонщиков, без собак. Один пришел Коранн Луатлав, прямой потомок Сильвеста Кеда, Сильвеста Первого, любимый племянник старого Меновига, Ард-Ри Западного Предела, в лесную глушь. В одну набедренную повязку одетый, одним кинжалом вооруженный. Чтобы встать против бешеного хозяина лесного, неукротимого черного кабана, которому никто доселе не смел заступить дорогу. Не ради забавы пришел, не ради славы.
Долг привел.
Болен был Ард-Ри Меновиг, очень болен. Ушли силы из некогда могучего тела, потускнели зоркие глаза, острый ум и крепкая память оставили. Слабым, бредящим стариком лежал в Янтарном Покое великий правитель, и лишь руками разводил Мудрый: не желала его Сила сражаться с той Силой, что разрывала сейчас тело правителя. Словно чувствовала – из одного источника и болезнь, и излечение. Над всеми уловками Лаурика, прозванного Искусным, смеялась хворь, не желая выпускать Меновига из костлявых объятий, с каждым днем высасывая из него жизнь всё больше и больше, страшными язвами тело разъедая.
Медленно угасал Ард-Ри.
И тогда вспомнил кто-то о древнем предании.
Давным-давно, еще на заре времен, в жестокой схватке изранен был Сильвест, тогда еще – просто Сильвест Эйтен Кафар, Сильвест Крылатый Шлем, один из претендентов на трон Ард-Ри. Победитель. Совсем рядом с его ложем бродила смерть, гнилостным дыханием студила кровь в жилах воина, кривым костяным серпом готовилась перерезать нить его жизни. И тогда, говорит предание, Лабрайд Рехтмар, его ближайший друг и советник, позабыв о том, что со смертью Сильвеста он сам становится реальным претендентом на венец главы Предела, бросился к Мудрому.
И предрек Мудрый, Уста Четырех, что он не в силах помочь Сильвесту. Не в силах и не вправе, ибо жизнь человеческая, как и смерть, лишь в Их руках. Но благосклонны Они к истинной дружбе и самопожертвованию, а значит, возможно всё. И может статься, выживет воин, если в его изрубленное тело влить новой, свежей силы. Но сделать это очень непросто.
Выслушал Лабрайд Мудрого, поклонился ему низко и отправился в дальний лес. И там, с одним лишь кинжалом, встретился с могучим черным вепрем – самым яростным, самым свирепым и неукротимым в Западном Пределе бойцом. И одолел его, и связал, и живым принес к ложу умирающего, а там – напоил Сильвеста горячей кровью из раскрытой жилы зверя и омыл ею страшные раны.
И случилось чудо.
Отринул Сильвест смерть, оправился от страшных ран, вновь сделался прежним. Могучим и справедливым правителем стал он, воистину первым среди прочих. Любую награду предлагал он верному другу, но тот от всего отказался. А когда пришла пора, и умер Мудрый Западного Предела, милостью Четырех занял Рехтмар его место. Долго правили они Пределом и навеки остались в памяти потомков.
И вот теперь гнал коней Коранн-Сильвест, не жалея ни их, ни себя, про усталость, голод и сон позабыв. Спешил к умирающему господину и дяде, надеялся. Свистел в ушах ветер, летела земля из-под колес, да смотрели в синее небо налитые кровью глазки побежденного секача.

Есть ли в Западном Пределе место, более достойное для дворца Ард-Ри, чем Бруг-на-Сиур? Нетрудно сказать, воистину нет! Над быстрой, глубокой Сиур от начала начал высится величественный холм, и если Сильвест Кед, избравший его для своего дома, по праву был первым среди правителей, то Бруг-на-Сиур столь же по праву звался первым среди холмов. И вдвое величественным стал он, когда вырос на его пологой стороне Ардкерр, Серебряная Крепость, дворец Ард-Ри Западного Предела. Глубоким рвом окружен, высокими башнями защищен, крепким частоколом опоясан. Всегда много здесь великих воинов, прекрасных дев, искусных мастеров, сладкоголосых бардов. Всем найдется место в просторных, искусно украшенных покоях, сработанных из стволов белого ясеня, что сверкают на солнце серебром. Но величественнее, просторнее, красивее всех в Ардкерре – Янтарный Покой, владение Ард-Ри. Богато изукрашены они янтарем, горящим в свете огней ярче красного золота, да и самого золота в Покое без счета. Любят золото в Западном Пределе, чтут, ибо золотой, так же, как и ярко-красный, – цвета королей, цвета величия.
Широко распахнулись ворота, пропуская бешено мчащуюся колесницу. Еще кружилась в воздухе пыль, еще падала кровавая пена с губ загнанных, полумертвых коней, а вокруг уже раздавались сотни голосов: «Сильвест! Сильвест приехал! наследник! Смотрите! Кабан! Живой!»
– Как владыка? Жив?
Жив! Успел! Слава Четырем!
Как от назойливых мух я отмахнулся от рук, протягивающих со всех сторон воду для умывания, чистые тряпицы и целебные мази для ран, чаши с холодным пенистым пивом, тонкие дорогие одежды. Спрыгнул с колесницы, взвалил на плечо хрипящего вепря, и как был – запыленный, с только-только подсохшими на груди и руках рубцами – ринулся к покою Ард-Ри.
– Коранн!
На пороге – девушка. Когда-то – красавица, а сейчас – в беспорядке длинные волосы цвета густого меда, темные круги залегли под глазами, преждевременные морщины отметили исхудавшее лицо.
– Этайн! Как отец?
Молчит Этайн, Певунья Этайн, единственная дочь Меновига. Моя двоюродная сестра. Моя любимая. Платок в тонких пальцах стискивает так, что костяшки побелели. Из последних сил молчит, сдерживает рыдания, ибо недостойно дочери верховного правителя показывать на людях свою боль. Только бледные губы, в кровь искусанные, чуть дрожат.
– Отец… умирает, Коранн. Теперь уже скоро, я знаю.
– Почему?
Мы спешим к Янтарному Покою; как высокая трава на поле расступаются перед нами воины и девы, певцы и мастера,
– Он… пришел в себя. Впервые за много дней… Он звал тебя, Коранн…
И как подтверждение словам – голос. Слабый голос в гробовой тишине, который нельзя спутать:
– Сильвест! Где… Сильвест?…
Последние несколько локтей до двери в Янтарный Покой мы бежали.

В комнате – тяжелый смрад гниющей плоти. Его не перебить ароматом тлеющих ароматных трав. Жарко пылают в очаге поленья, и окна закрыты наглухо, но тень, оставшуюся от человека на высоком, богато изукрашенном ложе, всё равно сотрясает озноб.
– Сильвест…
– Я здесь, повелитель! Мы  здесь!
– Да будут… славны Четыре… Успел…
– Да, да, я успел. Я привез… Этайн! Нужно… напоить его…
Смеется? Да, умирающий Ард-Ри смеется. Смеются губы, испачканные густой, темной кровью.
– Нет… Я… запрещаю…
– Повелитель!
– Отец!
Отчаянным усилием Меновиг приподнимается на локте, в тусклых глазах на мгновение вспыхивает былой огонь.
– Нет, я сказал! Пока… еще я… Ард-Ри Предела. Вы подчинитесь!
Кашель сотрясает худое тело, и правитель падает на спину, не сумев сдержать протяжного стона. Я подхватываю тело дяди, такое легкое, будто оно принадлежит не зрелому мужу и даже не подростку. Хилому ребенку. Этайн рукавом своего платья вытирает с губ отца кровь.
Меновиг вновь открывает глаза.
– Сильвест… Так ты… и вправду… веришь?
Нет, на этот раз даже засмеяться не удастся. Ард-Ри лишь хрипит, и вновь на его губах выступает кровь.
– Отец! Тебе нужно…
– Тихо… Молчи, дочь… Оба… молчите… Я буду говорить… Только дайте пить…
Я поддерживаю голову правителя, Этайн подносит к его губам золотую чашу. Зубы стучат о край, питье выплескивается на грудь умирающего, но он всё же делает глоток, другой.
– Довольно… Теперь слушайте… Я не мог… умереть… не сказав вам обоим. Не знаю, за что Четыре наказали… жену… Это… мой грех… Сильвест…
– Я слушаю тебя, владыка…
– Племянник… Дело не в тебе… и не кабане… Легенда, это легенда, а правда…
– Что ты хочешь сказать, отец?
– Я… неугоден… я прогневил Четырех… Какой… сейчас месяц?
– Середина Черного месяца. Зима…
– Зима… Ты сам сказал… Где… зима? Где холод? Почему не падает… снег? Почему собрали такой скудный урожай? Молчите… Тогда… я скажу. Это – кара Четырех… Все знают, что Ард-Ри – господин в Пределе… как муж – господин в своем доме… Будет ли у плохого… хозяина хороший дом? Я должен умереть… Когда я умру… всё станет по-прежнему, Пределу… нужен новый господин. Новый Ард-Ри…
Умирающий тяжело переводит дух. Вновь приподнимается на локте, отстраняясь от поддерживающих его рук.
– Луатлав! Ты… последний из рода… величайшего героя. Не только я… все здесь… называют тебя… Сильвест. Ты возродишь славу и процветание…
– Господин!
– Слушай! Ты… станешь новым Ард-Ри… Так желают Они, и так будет… В Пределе тебе… нет равных… А Этайн… моя дочь… она будет тебе верной женой… Вы оба – ветви одного древа… Мудрый прав – великая кровь… не должна… пропасть… Вы оба… обещайте… клянитесь мне сейчас… что не отступите…
– Отец!
– Нет… времени… Совсем нет… Я… Исполняйте… последний приказ… Ард-Ри…
Воин берет девушку за руку. Поднимается медленно рука Меновига, ложится сверху.
– Клянемся.
– Клянемся.
– Да будут… славны… Четыре…
Две руки над ложем. Третья – упала…

Голова. Мудрый

В этот час «У Гируса» практически никого не было. В большом зале внизу завтракали двое постояльцев, девушка в белом передничке – дочь хозяина, как шепнул мне Кольна – прислуживала им, да еще сам Гирус за стойкой протирал кружки.
Хозяин, не прерывая своего занятия, поздоровался с Кольной как со старым знакомым, приветливо кивнул мне. Я кивнул в ответ и присел за ближайший стол. Когда Кольна работает, ему лучше не мешать.
Через пару минут толстяк подошел ко мне, склонился к уху:
– Он здесь, господин, в своей комнате. Так и не выходил всё это время, и служанку прибраться не пускал. Только вчера под вечер заказал мяса, пару лепешек и опять заперся. И еще – служанка, проходя мимо его двери, вроде бы как слышала плач.
Я поднялся.
– Что-нибудь еще?
По лицу толстяка скользнула улыбка:
– Женщина. Гирус сказал, что у него сейчас женщина. Такая… ну, ты меня понимаешь, господин. Пришла сегодня рано утром и до сих пор там.
Я тоже против воли улыбнулся.
– Так-так… Значит, от услуг продажных женщин неизменно отказывался, в излишних возлияниях также замечен не был?
Кольна развел руками.
– Эту… женщину прислал хозяин?
– И да, и нет. Конечно, она обслуживает клиентов с его согласия, но в данном случае Гирус ее даже отговаривал. Однако она решила попытаться, на свой страх и риск. Как видишь, ей почему-то повезло.
Что ж, поглядим.
– Жди меня здесь. И скажи Гирусу, чтобы немного погодя принес в комнату таз и большой кувшин холодной воды. Да, еще пусть прикажет нагреть побольше воды и приготовить купальню.

На мой стук никто не ответил. После второго послышался приглушенный дверью женский голос. Слов не разобрать но интонация явно просительная. Ему тут же ответил мужской – резко, отрывисто. Тогда я решил действовать иначе.
– Мне нужен Фрэнк из Горелой Низины. – Тишина. Потом осторожные шаги. И голос:
– Здесь нет человека с таким именем. Его вообще нет, он умер. Пожалуйста, уходи.
– Но магистр Делонг…
– Уходи, я сказал! Вон!
– Дело касается женщины по имени Арита. Арита, дочь Гая.
Лязгнул отодвигаемый засов. Дверь чуть приоткрылась. Я стоял спокойно, давая возможность себя как следует рассмотреть.
– Что у тебя за дело?
– Может быть, ты впустишь меня? Или, если тебе удобнее, спустишься вниз. Я подожду.
– Что ж, жди.
Ждать пришлось недолго. Через несколько минут шуршания и препирательств вполголоса, закончившихся хлестким мужским «уходи!», дверь открылась, и из комнаты выскользнула женщина, кутающаяся в шерстяной плащ. На минуту остановилась, окинув меня явно неблагожелательным взглядом, что-то сердито буркнула и поспешила вниз по лестнице.
– Входи!
Пригнувшись, чтобы не удариться о низкую притолоку, я шагнул в комнату.
М-да…
Первое, что сразу же бросилось в глаза – винные бутылки. Пустые, наполовину пустые, полные, разбитые и целые – они стояли и лежали везде. Разумеется, при закрытых и наглухо зашторенных окнах и сравнительно небольшой величине комнаты воздух в ней был не самый чистый. Впору нос зажимать, если честно, тем более что ночной горшок, судя по всему, тоже не выносили давно.
Так, что у нас тут еще? Одежда (сложена до странного аккуратно), на спинке разворошенной кровати – перевязь с длинным мечом и кинжалом.
– Говори!
Теперь пора как следует рассмотреть самого хозяина комнаты. Недаром же я потратил столько времени, чтобы с ним встретиться. Так я и думал, типичный обитатель Северного Предела: высокий, пропорционально сложенный блондин с отличной мускулатурой. Правда, в отличие от большинства виденных мной местных – давно не бритый, с всклокоченной головой, да к тому же изрядно пьяный. Но боец, боец вне всякого сомнения. Просто парень не так долго живет на свете и пока не знает: напиваться с горя – последнее дело. Тем более что пить он не умеет.
– Что с Аритой?!
Вместо ответа я раздергиваю шторы и открываю окно настежь. Уф, никогда бы не сказал, что воздух Лайдора такой уж чистый, а поди ж ты. Хотя смотря с чем сравнивать…
– Ты что, оглох, человек?! Что с Аритой, будь ты проклят!
– Ничего особенного. Живет себе, поживает в Горелой Низине. С мужем и дочуркой. Скоро родит второго ребенка.
Глаза парня наливаются кровью. Честное слово, он меня сейчас ударит. Попытается по крайней мере.
– Сядь!
Его даже толкать не пришлось. Сам упал на стул. Потянулся за очередной бутылкой.
– Выпить хочешь?
Ответа я его не удостоил. Просто подошел, отнял кружку и выплеснул ее содержимое в окно.
Парень, против моего ожидания, усмехнулся.
– Вот так, да? Ну и что дальше?
Не успел я ответить, как в дверь осторожно постучали. Ага, как кстати.
– Спасибо, Гирус. Поставь всё вон туда, на стул. А дальше, Фрэнк, ты умоешься. Пока – просто умоешься. Я тебе помогу.
После кувшина холодной, с кусочками льда, воды, вылитой на голову, взгляд воина стал более осмысленным. Несмотря на то, что благодаря открытому окну в комнате стало весьма прохладно, он так и не удосужился одеться. Как был в одних штанах, без сапог, с мокрой головой и плечами, он сел на кровать напротив меня. Так, чтобы меч можно было вытащить одним движением.
– Мое имя ты знаешь. Впрочем, сдается мне, не только имя. А вот я…
– Меня зовут Лаурик. Ты прав, я знаю не только твое имя, Фрэнк. Я знаю о тебе всё. Совсем.
– И откуда же ты взялся, такой всезнающий? Из Пятого Предела?
– Нет. Из Западного.
Э-э, да я в тебе ошибся! Меч ты вытащил гораздо быстрее, чем я рассчитывал. Просто молниеносно. Был бы на моем месте простой человек – ему пришлось бы плохо. Да вот только я вовсе не простой.
Парень с проклятием выронил меч и уставился на свою ладонь. Вот так иногда бывает, друг мой. И знакомая до мельчайших подробностей рукоять твоего собственного оружия может преподнести сюрприз. С моей помощью, разумеется.
Показательный урок нужно было довести до конца. Я небрежно поднял меч, спокойно подержал его (вот видишь, Фрэнк, и вовсе эта рукоять не раскаленная, как ты думал), а потом разжал пальцы. Разумеется, меч не упал. Завис параллельно полу, на расстоянии ладони. Потом поднялся на уровень моей груди, пару раз провернулся вокруг своей оси и замер, уставившись острием в горло парня. Подержав его так несколько секунд, я позволил оружию мягко опуститься на пол. И в завершение демонстрации закрыл окно и разжег в камине огонь, не прикасаясь к ним.
– Повторяю, меня зовут Лаурик. В Западном Пределе меня также называют Искусным, а во всех прочих – Устами Четырех. Я прибыл в Северный Предел, чтобы посоветоваться со своим братом, Мудрым по имени Серебряная Маска, и решить кое-какую проблему. И ты, Фрэнк из… просто – Фрэнк… ты мне в этом поможешь. Но сначала отправишься в купальню. Да и в этом свинарнике давно пора прибрать…

Окончательно протрезвевший, одетый в новую светлую рубашку, с чистыми и аккуратно расчесанными волосами и гладко выбритым лицом, Фрэнк производил куда лучшее впечатление. Как я и обещал, пока он отмокал в бадье с горячей водой, две служанки привели комнату в относительный порядок, а заодно принесли вполне приличный обед. Впрочем, я ел мало, поднявшийся к нам наверх Кольна и вовсе не притронулся к своей порции, зато воин дважды просить себя не заставил. Наконец, насытившись, Фрэнк отодвинул тарелку и пристально оглядел нас обоих.
– Ты местный, – скорее утверждая, чем спрашивая, заявил он, наставляя палец на Кольну.
– С чего ты взял?
– У меня хорошая память на лица. Похоже, я видел тебя в Городе. Один или два раза.
Тон его был настолько уверенным, что мой толстяк не смог отказать себе в удовольствии расхохотаться. Громко и смачно. К чести парня он не обиделся, а вместо этого пристально всмотрелся в лицо Кольны. Да, кажется, мы с ним сработаемся.
– Ну, может быть, три…
– Может быть, – уже серьезно ответил мой слуга, – а может быть, и нет. Может быть, я не оставлял тебя без внимания на протяжении всех последних дней. И, может быть, я совсем не местный.
– Нет, этого  не может быть. Какое-то время я отсутствовал в городе и путешествовал совершенно один.
– Как знать… Когда проживешь подольше, то поймешь, что в Пределах, созданных Всеблагими, возможно почти всё… Кстати, можешь быть спокоен за те деньги, которые оставил Лысому Онику. Твоя мать получила всё до последней монетки.
Подождав, когда воин переварит сказанное, я взял слово:
– Послушай меня, Фрэнк. Пока просто послушай, а потом мы с удовольствием выслушаем тебя.
Прежде всего мы с Кольной действительно прибыли из Западного Предела. Не смотри на меня так недоверчиво. В то, что я – Мудрый, ты, по-моему, поверил. Это делает тебе честь. Так поверь мне и в остальном. Властью, данной мне Четырьмя, да не оставят нас Они своей милостью, я могу не только странствовать по Пределам, но и проводить через Границы других, если на то будет необходимость. А она, к сожалению, есть.
Случилось так, что какое-то время назад дела привели меня в Южный Предел. Не то чтобы стоявшая передо мной задача была так уж трудна – я вполне способен был разрешить ее без посторонней помощи. Однако законы вежливости требовали от меня послать Зов моему младшему брату, Оллару, Мудрому Южного Предела. Да, Фрэнк, Четыре дали нам, Своим Устам, такую возможность. Мы можем мысленно общаться, и Оллар должен был услышать мой Зов, где бы он ни находился, пусть даже и не в своем родном Пределе. К тому же любой из нас тут же почувствовал, если бы кто-нибудь пересек Границы в его Пределе. Должен был, понимаешь? Но Оллар не почувствовал и на мой Зов тоже не ответил.
Сначала я был больше удивлен и заинтересован, но когда несколько следующих попыток связаться с Олларом закончились тем же результатом, я забеспокоился. А потом я чувствовал что-то… что-то странное.
Видишь ли, Мудрых, как тебе известно, всего четыре, по числу Пределов. И когда один из нас уходит к Четырем, все остальные тут же чувствуют это. Так сделано для того, чтобы после смерти Мудрого другой Мудрый тут же прибыл бы в его Предел и засвидетельствовал рождение или раскрытие (а бывает и так, хотя и редко) его преемника. Так вот, то, что я в тот момент почувствовал, походило на известие о смерти Мудрого. Но только походило. Ты будешь смеяться, но я был абсолютно уверен – и уверен в этом до сих пор, – что Оллар, Мудрый Южного Предела, не жив и не мертв. И то, что по прошествии нескольких дней в Южном Пределе не появилось другого Мудрого, лишь упрочило эту уверенность.
Я осторожно стал разведывать, что и как, и в результате узнал, что за пару дней до меня в Южный Предел прибыл другой Мудрый. Судя по всему, он встретился с Олларом, после чего тот таинственным образом исчез.
Выяснив всё это, я послал Зов сюда, в Северный Предел, второму моему собрату – Серебряной Маске. Нас с ним связывала давняя дружба, к тому же Маска – самый сильный и умелый из всех четырех Мудрых. Конечно, Керволд Восточный старше и опытнее всех нас, но и он склоняется перед искусством Мудрого Северного Предела.
Итак, Маска уверил меня, что за последний месяц он не покидал своего Предела и не связывался ни с Олларом, ни с Керволдом. Но и он почувствовал то же самое, что и я. Более того, по его словам, Керволд также не ответил на его Зов.
Итак, судя по всему, именно Мудрый Восточного Предела навещал Оллара.
– Или Маска тебя обманул, – впервые подал голос внимательно слушавший до того Фрэнк.
– Нет, не думаю. Во-первых, ему это ни к чему. Во-вторых, как я сказал, нас связывает многолетняя дружба.
– Люди меняются.
– Люди – да, но не Мудрые. Впрочем, это не имеет особого значения.
Фрэнк заинтересованно поднял бровь.
– Даже так?
– Да. Сразу же после разговора с Маской я вновь испытал то самое странное чувство. На этот раз бесследно пропал Керволд. И вновь ситуация повторилась – Восточный Предел не получил нового Мудрого.
Я уже предвижу твой следующий вопрос. Разумеется, после этого я сам, что уж греха таить, заподозрил Маску, но…
– Но?
– Но он послал мне Зов и срочно пригласил к себе. Из его слов я понял, что он что-то заподозрил, и нам угрожает какая-то опасность. Какая именно, мой брат сказать не успел: Зов был прерван, и сколько я с тех пор ни пробовал связаться с ним сам, у меня ничего не вышло. А когда мы с Кольной наконец прибыли сюда, я в третий раз ощутил нечто и понял, что из всех четырех Мудрых остался один.
Фрэнк некоторое время молчал, постукивая костяшками пальцев по столу, потом испытующе посмотрел на меня.
– Всё это очень странно, и, боюсь, я слишком мало понял из твоего рассказа. Но больше всего мне непонятно другое: при чем здесь я? Я – не Мудрый и готов поклясться, что не похищал ни Серебряную Маску, ни двух других. Я вообще никто. Ни мертвый, ни живой…
Теперь настала моя очередь помолчать немного. Если Фрэнк думал, что я тут же начну переубеждать его и рассказывать, как он мне нужен, он сильно ошибся. Дав ему еще немного подумать, я продолжил:
– Мой рассказ еще не окончен. Достаточно давно – должно быть, ты тогда еще не родился – Мудрому Керволду удалось совершить неслыханное: создать Смеющееся Зеркало. Не смотри на меня так, я не сказал ничего забавного. Я сам сих пор не знаю, откуда взялось это название. Подозреваю даже, что оно само пожелало именоваться именно так. Но это не главное. Главное, что Зеркало это способно правдиво ответить на вопрос. На любой вопрос.
– Скажем, куда подевались все Мудрые?
– Да. Но скорее, на другой: кто виноват в том, что куда-то подевались все Мудрые?
Фрэнк прищурился:
– Так спроси и то, и другое. – Я покачал головой.
– К сожалению, всё не так просто. Зеркало можно использовать только единожды, после чего оно навсегда станет совершенно обычным зеркалом. Предвидя твой следующий вопрос, скажу сразу: да, я абсолютно уверен в том, что Керволд еще не использовал его. Прежде всего, потому что он сам сказал мне, когда рассказывал о Зеркале, что прибережет свой вопрос на случай крайней необходимости. Может быть, он хотел задать его перед самой смертью – не знаю. В любом случае создатель Зеркала пропал, поэтому я имею право использовать его творение хотя бы для того, чтобы попытаться помочь самому Керволду.
Вопреки моим ожиданиям, новых вопросов от воина не последовало. Он сидел, сцепив пальцы, совершенно погруженный в себя.
– И вновь: почему? – наконец нарушил молчание Фрэнк. – Если я все правильно понял, то и в данный момент тебе продолжает угрожать какая-то опасность. Заметь: с ней не смог справиться даже Серебряная Маска, который, как ты сам признал, сильнее тебя. И если это странное Зеркало и вправду способно тебе помочь, то на твоем месте я бы уже давно был в Восточном Пределе. Но вместо этого ты тратишь чуть ли не семь дней на то, чтобы найти в Северном меня. Сдается мне, что ты чего-то не договариваешь.
– Я как раз подошел к этому. Видишь ли, при контакте с вопрошающим Зеркало как бы питается его жизненной силой… Всё это достаточно сложно даже для меня, поэтому попытаюсь объяснить попроще. Скажем так: этому человеку будет больно. Очень больно. Настолько, что болевой шок может его убить, если человек этот не будет очень сильным и выносливым. Видишь, я достаточно откровенен с тобой.
Воин приподнялся и, упершись обеими руками в стол навис надо мной. В глазах его полыхало бешенство. Такой взгляд был мне знаком, хотя не могу сказать, что он часто предназначался именно мне. Даже зная, что Фрэнк вряд ли отважится броситься на Мудрого, выдержать его было нелегко. Будто смотришь в глаза самой смерти.
Кольна за спиной воина напрягся и выхватил из рукава отравленный стилет.
– Спокойно, Кольна! Убери сейчас же! Убери, я сказал! – Заворчав, толстяк, которого сейчас можно было назвать каким угодно, но только не добродушным, подчинился. Еще несколько мгновений я выдерживал взгляд Фрэнка, а потом мышцы на руках воина расслабились, исчезли желваки на скулах, и он сел обратно. Впрочем, глаза его всё еще источали скрытую угрозу.
– И думать забудь, – хрипло бросил он, будто сплюнул. – Я безмерно уважаю Серебряную Маску, он сделал для этого Предела множество добрых дел, да и ты, судя по всему, неплохой человек, но – нет. Нет, нет, и еще раз нет! Может, цели в жизни у меня и нет, но умирать я не собираюсь. Ни за него, ни за тебя, так и знай!
Да, давно никто не смел так разговаривать со мной, Лауриком Искусным, Устами Четырех. Подавив вспышку гнева, я вновь заговорил, и, клянусь Всеблагими, спокойствие в голосе далось мне совсем не так уж легко. Но мне был нужен этот человек, и его поведение только подтверждало это.
– Можешь мне не верить, друг мой, но если бы я не был уверен в том, что ты останешься жив после контакта с Зеркалом, я бы не стал тратить столько времени и сил на твои поиски. И еще: хотя мои силы в Северном Пределе несколько ограничены по сравнению с моим родным, не сомневайся, их бы вполне хватило для того, чтобы принудить тебя к чему угодно. Я не делаю этого по трем причинам.
– Первая?
– Мне важно, чтобы я мог доверять человеку, с которым вместе отправлюсь в Восточный Предел. Никто не знает, что меня там ждет.
– Что ж, возможно… Вторая?
– Я обещал Делонгу, что не буду ни к чему тебя принуждать.
Настороженность в зеленых глазах Фрэнка сменилась удивлением.
– Мы имеем в виду одного и того же Делонга?
Я позволил себе немного расслабиться и улыбнулся:
– А ты знаешь в Северном Пределе другого? Разумеется, я говорю о главе Алого Ордена.
Видишь ли, уже перед разговором с Серебряной Маской я понимал, что если кто-то и может выдержать воздействие Зеркала, то это будет житель Северного Предела. Ни в одном другом Пределе ты не встретишь никого выносливее и сильнее своих соотечественников. А самые сильные и выносливые среди жителей Северного Предела – члены Алого Ордена. К тому же они – величайшие в Пределах воители, а лишь Четырем известно, о какой опасности идет речь. Серебряная Маска ничего не знал о Зеркале – он не слишком часто общался с Керволдом, который вообще самый нелюдимый и замкнутый среди Мудрых, – но я уверен, что он поддержал бы мою идею. Если бы он не исчез, то в его власти было бы просто потребовать у Делонга Невозмутимого именем Четырех оказать нам любое содействие, которое было в его силах. И, уверяю тебя, он бы подчинился. У меня, Мудрого иного Предела, нет такой власти. Но я всё же обратился к Делонгу, правда, не рассказав ему всего. Но и без этого он, не колеблясь, ответил, что даст мне лучшего своего бойца, но при одном условии. Если откажешься ты.
– Ты говорил, что причин три.
– Да, и третья заключается в том, что я – Лаурик, уста Четырех. Что бы ни случилось с моими братьями, какая бы опасность ни грозила лично мне, это сейчас не имеет особенного значения. Я чувствую, нет, я знаю, что всё происходящее – прежде всего вызов. Вызов пока неизвестной мне силы воле создателей Пределов. Долг Мудрого – ответить на него, и я делаю это по своей воле. Ибо лишь таким может быть искреннее служение Им: бескорыстным, не преследующим никаких иных целей.
Теперь ты знаешь всё, Фрэнк. И Устами Четырех я прошу – не приказываю, прошу – тебя о помощи. Не зная, чего потребует от тебя согласие, ничего не обещая взамен. И если ты откажешься, я не буду осуждать тебя.
Фрэнк встал, прошелся по комнате.
– Скажи, Четыре достаточно благосклонны к своему Мудрому, чтобы он не испытывал нужды в деньгах?
Вот уж если я и не ожидал какого-нибудь вопроса, то это был именно он.
– Что ты хочешь сказать? – Воин рассмеялся:
– Только то, что вчера потратил последние. Не могу же я в самом деле отправиться исполнять свой долг перед Всеблагими и при этом не расплатиться с хозяином этого гостеприимного места!

Герб. Наследник

– Сильвест! Луатлав! Ард-Ри Предела!
– Этайн! Певунья Этайн! Соловей Ардкерра!
– Слава! Слава! Слава!
За окном всё было белым-бело. Будто извиняясь за долгую задержку, густой снег валил, не переставая, вот уже неделю. Наверстывал упущенное. Я сидел рядом с Этайн во главе праздничного стола. Только что вернувшийся из священного места Лиа Мор, где в окружении гигантских стоячих камней вечно горит жертвенный огонь. Только что официально принявший титул Ард-Ри Предела Мудрости. Только что связанный брачными узами с самой красивой, самой нежной, самой желанной женщиной, когда-либо жившей во всех Четырех Пределах. Сидел, улыбался, отвечал на гремевшие вокруг здравицы – и мучительно думал.
Счастлив ли я, имея всё это? О да, счастлив. Почти…
Это началось на следующий день после того, как закрылись навсегда глаза Ард-Ри Меновига. Когда с утра резко похолодало, всё небо заволокло густыми серыми тучами, из которых повалил долгожданный снег. Черный месяц наконец-то вступил в свои права.
Поначалу я довольно часто думал: прав ли был отец Этайн, когда считал задержку зимы исключительно своей виной? Или это всего лишь случайность? Потом я стал стыдиться этих мыслей. В конце концов, я – воин, а разве пристало истинному воину забивать голову подобным? Всё – на ладонях Четырех, и раз так свершилось, то свершиться должно было именно так. К тому же с каждым днем у меня осталось всё меньше и меньше времени на то, чтобы думать. Отшумела пышная тризна, и Меновиг навеки упокоился под высоким курганом. А я – еще не увенчанный – уже стал новым господином Ардкерра.
Незаметно пролетело время, и вот уже настал день, когда к Лиа Мор съехались все величайшие мужи Западного Предела. Съехались на Праздник Быка, чтобы, как исстари повелось, в честной борьбе избрать того, кто станет супругом дочери Ард-Ри.
И новым властелином Предела.
Я не был единственным претендентом. Конечно, вряд ли нашелся бы в Пределе Мудрости человек, который мог бы похвастать столь же древним и славным родом. Конечно многие считали, что наследник крови Сильвеста Кеда не нуждается в дополнительных испытаниях. Но не меньше было и тех, кто говорил: я – исключение, человек, которого не должно было быть. А по закону не важно, какого мужчина рода если он славен своими деяниями, если Четыре – да не оставят Они нас! – благосклонны к нему. Да, Коранн Мак-Сильвест, Воитель Скорая Рука – великий герой. Но разве только он один? Разве лишь о нем поют медоречивые барды и вздыхают украдкой прекрасные девы? Нетрудно сказать – нет! Нет и нет, достойные! Негоже нарушать законы, угодные Четырем уже которое поколение. А законы требуют, чтобы Ард-Ри был избран из нескольких претендентов в честной борьбе. Вот и пусть состязаются воители: на колесницах быстрых скачут, копья острые в цель мечут, мечами длинными рубятся, силой и ловкостью меряются. Себя, как говорится, тешат и весь честной народ. А мы посмотрим, да подумаем…
Сейчас, окидывая взглядом пирующих, я невольно задерживал взгляд на некоторых из них. Вспоминал.
– Славен Илбрек Лоннансклех Мак-Аррайд, Владыка Гор! Как кровь красны его уста, чернее воронова крыла волосы, волной ниспадающие на плечи. Богато изукрашены красным золотом ножны его меча с витой серебряной рукоятью, цветом ясного неба переливается длинная рубаха, стянутая в талии прекрасным кованым поясом из белого золота. Древен и славен род героя, и трясутся в страхе враги, когда на своей колеснице мчится он по полю боя, подобно щедрому сеятелю разбрасывая вокруг отрубленные головы мужей.
– Славен Ронан Мак-Дегайд, господин Эората! Недаром прозывается он Нехт – Светлый, – ведь белым огнем сияют его прекрасные кудри, обрамляя лицо, что белее первого снега. В руке его – длинное копье с широким и острым лезвием, что извивается подобно лепестку огня, украшенное восемью золотыми гвоздями и еще одним. На поясе героя – длинный меч в ножнах, усыпанных горящими каменьями, как и золотая застежка, скрепляющая на плече тонкий плащ цвета первой листвы. Хоть юн Ронан годами, давно гремит слава о его подвигах по всему Пределу, и не могут девы отвести взора, когда ловко правит он своей колесницей.
– Славен могучий Трен Броэнах Мак-Нейл, сын и наследник правителя Кернана Калада! Огнем сверкают его зоркие глаза, способные пересчитать перья ястреба в поднебесье, и равно прекрасно каждое движение его белого тела, когда пляшет герой среди друзей или лососем в бурном потоке мечется по полю брани! С только что пролитой кровью сходны цветом его одежды, искусно расшитые дивными узорами, золотые браслеты в ладонь шириной блестят на его могучих руках. От пенных порогов Эсс Лиат до Маг Инир слагают песни о доблести героя, и множество прекрасных жен лишил он мужей в яростной схватке.
Да, мои соперники были более чем достойны. Не зря восхваляли их – могучих воителей, красивых мужей, щедрых и богатых хозяев. Любой из них был достоин трона Ард-Ри. Но когда отзвучали хвалебные речи, вперед выступил Лаурик Искусный, Уста Четырех, Мудрый Западного Предела.
Он говорил долго, и в тот момент звук волоса, упавшего на землю, показался бы громче лязга жестокой сечи. Он говорил о Сильвесте Кеде, величайшем Ард-Ри Предела. Он говорил об умершем Ард-Ри Меновиге, и после смерти оставшемся в памяти людей мудрым и справедливым владыкой. Он говорил, говорил, говорил, а мы все слушали его, затаив дыхание. Нет, он не восхвалял меня. Он даже ни разу не произнес моего имени, но как только он замолчал, я чуть не оглох от дружного крика, исторгнутого сотнями людей:
– Сильвест! Сильвест! Сильвест!
А когда я поднял глаза, то встретился с взглядом Этайн. Этайн Певуньи, моей Этайн. Она кричала вместе со всеми и звонкий ее голос, схожий с нежным колокольчиком, не могли перекрыть прочие голоса. Только его слышал я тогда видел только этот взгляд, наполненный любовью и гордостью.
И были устроены состязания между нами четырьмя. Воистину, стремителен был Ронан, ловок Илбрек и могуч Трен. Но что вся их доблесть и все их умения значили для меня, в ушах которого продолжал звучать голос Этайн? Звучал, делая непобедимым…
– Коранн! Кто это?
– Коранн, любимый!
А, это моя жена. Прекрасная в своем свадебном наряде, как полуночная звезда. О, Четыре! Кажется, я совсем задумался, хотя это – мой праздник. Все собравшиеся здесь сегодня прибыли ради меня и Этайн. Улыбаются, кричат здравицы, подносят дорогие дары. Даже не слишком-то общительный Трен сегодня изменил себе. Сумел забыть свое поражение, утопил хмурость в чаше золотистого меда. Вон, говорит что-то Ронану, склонившись к его уху, оба хохочут. Не иначе как очередное любовное похождение Светлого обсуждают. Что и говорить, любят его девы… А вот и Илбрек. Похоже, он здесь трезвее всех, хотя и выпил немало. Смотрит внимательно на Этайн, ус длинный теребит. Знаю, знаю я, о чем ты сейчас думаешь, Лоннансклех. Так же, как и то, что ты – единственный из всех моих соперников, кто никогда не простит мне сегодняшней победы и не в том дело, что издавна враждует род Сильвеста с родом Аррайда, хоть это и так.
Давным-давно сошлись в бою у Кнок Ан Ар Сильвест, которому еще только предстояло сменить прозвище на Кед – Первый, – и Аррайд Лысый, также претендовавший на звание верховного правителя. И трещали щиты, и ломались копья, и пропиталась земля кровью на ширину ладони. И пал в том бою гордый предок Илбрека, предпочетший смерть подчинению сопернику. С тех пор многое прошло, многое забылось. Кнок Ан Ар, где бушевала битва, стал одним из трех священных мест Предела. Мудрый Лабрайд Рехтмар, друг и советник Сильвеста, учредивший большинство современных законов, донес до людей волю Четырех: на земле, орошенной кровью всех главных родов Предела, отныне будет проходить обряд инициации. Мальчики поднимутся на его вершину, но спустятся мужи. Стало по слову Мудрого, но даже с годами натянутость между двумя родами не исчезла, осталась, как напоминающий о схватке рубец, что всегда ноет в сырую погоду.
Впрочем, причина нынешней неприязни Илбрека была в другом. Давно, ой давно добивался могучий Лоннансклех руки дочери Меновига. Засыпал дарами, великие подвиги в ее имя свершал. Знал – не вечен Ард-Ри. Знал – по праву будет он, Илбрек, среди претендентов на его место. Да и жена моя всегда была именно той женщиной, за обладание которой любой, у кого есть глаза, отдаст многое…
Неожиданно для себя я встал, высоко подняв тяжелую золотую чашу, и мигом замолчали все вокруг.
– Пью эту чашу во славу самой прекрасной женщины в Пределе Мудрости! За Этайн!
– За Этайн! – восторженно взревел сотнями глоток большой пиршественный зал. – За Певунью! За Соловья Ардкерра!
– За Этайн! – отчетливо проговорил Илбрек. – За то, чтобы получила она то, чего достойна!
И глядя мне в глаза, медленно осушил свою чашу до дна. Вот на место садиться не спешил, как и я. Будто чувствовал, что я не закончил. Да и все остальные, судя по всему, догадывались. Наступило время клятв.
Подождав, пока кравчий вновь нальет мне золотистого хмельного меда, я провозгласил:
– Я, Коранн Луатлав из рода Сильвеста Кеда, Ард-Ри, в этот светлый, праздничный день клянусь, и да услышат мои слова Четыре! Клянусь забыть всё зло, которое причинили мне мои враги по умыслу или без него. Клянусь, что любой преступник, Лишенный Благодати, начиная с сегодняшнего дня и до конца следующего года может без страха прийти в Ардкерр, чтобы получить из моих рук прощение, дары и стать членом моего рода. Клянусь никогда не сходиться в бою с братьями моими – Илбреком Мак-Аррайдом, Ронаном Мак-Дегайдом и Треном Мак-Нейлом, что бы ни случилось. Всегда будут они в моем доме желанными гостями, вольными требовать в нем всего, чего ни пожелают, всегда вольны приходить и уходить из него, когда им вздумается, даже если между нами случится война!
Даже желай я сказать что-то еще, мои слова вряд ли кто-нибудь расслышал – такой шум поднялся вокруг. Даже после провозглашения меня Ард-Ри не славили мое имя так, как теперь.
– Я, Ронан Нехт Мак-Дегайд, господин Эората, в этот светлый, праздничный день клянусь, и да услышат мои слова Четыре! Клянусь дать Коранну Мак-Сильвесту, господину моему и Ард-Ри, всё, чего бы он ни пожелал в моем доме! Клянусь, что всегда по первому его слову встану против его врага, будь то даже мой родной брат!
– Я, Трен Броэнах Мак-Нейл, в этот светлый, праздничный день клянусь, и да услышат мои слова Четыре! Клянусь что если случится так, что Коранн Луатлав, господин мой, будет враждовать с братьями моими Ронаном и Илбреком, кто бы ни был прав, не приму я ничью сторону, но буду стремиться разрешить спор их к всеобщему удовольствию, торжеству справедливости и прославлению Всеблагих.
– Я, Илбрек Лоннансклех Мак-Аррайд, клянусь, и да услышат мои слова Четыре! Клянусь до того дня, когда истечь следующий год, совершить трижды по три славных деяния: одно – во славу Ард-Ри, одно – во славу его жены и лишь третье – во славу себя и своего рода! Клянусь, что по возвращении домой десять дней будет в доме моем пир, и каждый муж, пришедший туда, получит из моих рук в дар драгоценный меч, белую собаку и белую лошадь, а каждая жена -драгоценный плащ, белого быка и белую свинью!
– Я, Гуайре Менд…
– Я, Комгалл Мунремур…
– …и да услышат мои слова Четыре!…

– Войди, господин мой и муж, ибо всё в этой комнате – твое!
Закончен пир. Давно выпит последний мед, съедено последнее мясо, смолкли последние голоса, погасли последние огни. Я стоял на пороге своей опочивальни, у дверей которой по обычаю были сложены самые драгоценные из преподнесенных мне сегодня даров. А в глубине комнаты, рядом с супружеским ложем, встречала меня моя прекрасная Этайн, как жене и правительнице надлежит встречать своего мужа и господина.
И в тот миг, когда платье ее соскользнуло на пол, когда я прижал ее к своей груди и почувствовал, как бьется ее сердце, когда нашел губами ее губы, я впервые за всю жизнь почувствовал себя полностью счастливым.
Кто мог предположить, что этой ночью я увижу во сне себя, держащего руку в змеином гнезде?
Кто мог предположить, что совсем скоро реальность станет страшнее всех снов?…

Голова. Мудрый

– Ну, что скажешь?
Фрэнк не ответил. Он внимательно обшаривал глазами окрестности, и вряд ли какой-нибудь сторонний наблюдатель сейчас мог бы предложить, что воин до крайности взволнован.
Я это знал. Знал, потому что еще не забыл того дня, когда сам впервые совершил свой самостоятельный Переход через Границы. Как раз сюда, в Восточный Предел. Да, это было очень давно – когда Мудрым Южного Предела еще был полный сил Наксор, а будущие родители Оллара – такими же детьми, как и их выдающийся сын, – но такое не забывается. Как первый поцелуй. Как первое осознание того, что ты не такой, как все. Особенный. Избранный.

Мне тогда было всего пятнадцать зим. Скажу не без гордости – я представляю собой тот самый редкий случай, за всю историю Пределов повторявшийся лишь восемнадцать раз, когда умершему Мудрому наследует не родившийся ребенок, а обычный до того момента человек. «Раскрывается», как говорят у нас.
Я даже не видел ни разу своего предшественника, хотя, конечно, как и любой человек в Западном Пределе, много слышал о нем. Да где я, четвертый ребенок в большой семье простого колесничего, мог встретиться с Мудрым?
Да, мне было пятнадцать. Вот уже год как я считался полноправным членом рода моего отца и готовился пойти по его стопам. И скажу сразу, я ничем не отличался ни от своих братьев и сестер, ни от других людей, разве что хорошей памятью и любовью к преданиям старины, когда это произошло.
В нашем селении была девушка… сейчас, многое повидав и пережив, я понимаю, что она не отличалась такой красотой, но тогда… Не только я, многие юноши моего возраста, и даже мужчины много старшие заглядывались на нее, мечтали назвать ее своей женой. Разумеется, она никогда и не смотрела в мою сторону, и в тот год, о котором я говори вышла замуж за нашего кузнеца – первого силача и танцора в селении. Все жители селения от мала до велика гуляли на веселой свадьбе, как это принято в наших краях. И так же по традиции все взрослые мужчины рода принесли молодоженам дары. Да, я считался полноправным мужчиной, но что я мог подарить? Две шкурки росомахи, добытых мной осенью, казались мне столь ничтожными дарами, недостойными красавицы, а идти на медведя сейчас, зимой, да еще и в одиночку, было безумием. Но я всё же преподнес их, и счастливый кузнец с должным почтением принял дар, ведь кое-кто у нас не мог сделать и такого. И когда я увидел, как легли мои шкурки в общую груду приношений, сразу потерявшись в ней, я испытал… нет, не стыд – гнев на себя. Да, меня душила беспричинная злоба за то, что не мог я швырнуть к ногам молодой женщины медвежьей шубы, доверху насыпанной красным золотом, а ее мужа не мог одарить драгоценным мечом или чистокровным жеребцом. И сжигаемый этим чувством, я заговорил.
Я говорил о красоте невесты, о том, что сейчас, зимой, нечему сравниться с ней, потому что она подобна нежному цветку, что распускается лишь ранней весной на лесных проталинах. Я говорил, говорил, говорил, и замолчал лишь тогда, когда послышались удивленные крики. Когда увидел, как набухают почки на ветвях старого дуба, как они оборачиваются молодой зеленой листвой, а вокруг ствола дерева исчезает снег, и из земли появляются цветы…

– Где мы находимся?
Я настолько погрузился в воспоминания, что от неожиданного вопроса Фрэнка вздрогнул:
– А?
– Я спросил, где мы?
– Насколько я вижу, не так уж далеко от дома Керволда. По крайней мере я очень старался, чтобы это было именно так. Староват я, знаешь ли, чтобы долго ходить пешком, да еще и по снегу.
Моя шутка возымела действие, и воин слегка расслабился. Хотя руку с меча и не убрал. Вот Кольна, напротив, казался совершенно невозмутимым. Как только произошел Переход, толстяк спокойно выбрал самое удобное с его точки зрения место – большой, вмерзший в землю камень – и уселся скрестив руки на груди. Весь его вид говорил: ладно, вы умные и сильные, вот и думайте, что дальше делать. Как надумаете – скажете.
Еще раз оглядев горную долину, Фрэнк пожал плечами:
– Тут люди вообще живут?
– А как же, живут. Пастухи, когда пригоняют свои стада. Говорят, что на горных лугах Восточного Предела лучшая трава, и лично я с этим вполне готов согласиться… А обиталище моего собрата должно быть вон там, за той горой, похожей на лежащего быка.
– Прости, господин, я знаю, что ты ничего не делаешь просто так, но…
– Но почему мы сразу не очутились у дома Керволда, старый друг?
– Да. Ведь обычно…
– Сразу видно, что ты не военный человек, – перебивает Кольну Фрэнк. – Сейчас мы фактически находимся на вражеской территории, не зная, что нас ждет впереди. Если Мудрый… если случилось что-то плохое, то у дома нас может поджидать засада. А отсюда у нас есть шанс вовремя заметить ее признаки.
Кольна вопросительно взглянул на меня. Я улыбнулся и кивнул:
– Я бы выразился немного по-другому, но я ведь тоже человек не военный…
Воин задумчиво прикусил нижнюю губу:
– М-да… И всё-таки почему твой собрат поселился именно здесь? Я хочу сказать, ведь в этом Пределе должны быть селения, города…
– Разумеется. И поверь, они ничуть не уступают твоей родине. Но я, кажется, уже говорил, что Керволд – самый нелюдимый и малообщительный из всех нас, да и вообще большой оригинал. Я, впервые попав сюда, задал ему примерно такой же вопрос, что и ты сейчас. Он, помнится, отшутился, что здесь, в горах, самая чистая вода и воздух, да и тишина просто волшебная. Конечно, всё так и есть, но главное, по-моему, в том, что Керволд просто не любит людей.
Фрэнк явно удивился, да и Кольна тоже, хоть и не подал виду.
– Поймите меня правильно. Разумеется, Мудрый Восточного Предела отнюдь не человеконенавистник, иначе бы он не стал тем, кем является… являлся до недавнего времени. Просто он одиночка по натуре и любому обществу предпочитает свое собственное. Впрочем, вместе с ним постоянно живут несколько слуг, таких же нелюдимых и бесконечно преданных своему господину одиночек. Но если у жителей Предела возникает нужда в своем Мудром, он немедленно откликается.
Кольна задумчиво потер переносицу:
– Прости, господин, если я лезу не в свое дело… Ты пробовал по прибытии сюда послать Мудрому Керволду Зов?
Нет, всё-таки у моего старого друга отлично работает голова!
– Пробовал, Кольна. Два раза. И результата никакого, а это значит, что без визита в дом Керволда нам никак не обойтись. Фрэнк, ты идешь первым.

В Восточном Пределе, как и на моей родине, люди не очень-то жалуют камень и предпочитают строить свои жилища из дерева. Дом Керволда в этом отношении не был исключением. Высокий, в три этажа, под островерхой двускатной крышей, крытой светло-зеленой черепицей, он стоял на искусственной возвышенности над кристально чистым озером. Кругом – исполинские кедры, заснеженные горы и тишина. Всё именно так, как и во время моего последнего посещения.
Разумеется, резные двустворчатые ворота, ведущие просторный двор, были не заперты.
Фрэнк, как всегда цепко осмотревший дом и окрестности, констатировал:
– Если здесь кто-то и есть, то он прячется в доме, в любом случае нас встречать явно никто не собирается Странно…
– Как раз в этом ничего странного, – успокоил я подозрительного воина. – Слуги Керволда знают привычки своего господина и начисто лишены любопытства.
– Возможно, – упрямо гнул свое Фрэнк. – Но мне всё же кое-что здесь не нравится. Прежде всего этот снег.
– Снег как снег, – пожал плечами Кольна.
Воин покосился на него и неодобрительно фыркнул:
– Ну да, конечно… Сколько, по-твоему, сейчас времени?
Толстяк посмотрел на солнце.
– Часа два пополудни.
– Вот именно. А на снегу во дворе – ни единого следа. Неужели все обитатели дома до сих пор сидят внутри?
– Может, и так.
– Может. Но лучше схожу-ка я на разведку.
– Подожди, – вмешался я. – Вон там, с той стороны дома, – пристройка. В ней живут слуги. Оставайтесь пока здесь, а я приведу кого-нибудь, и тогда уже пойдем в дом.
Фрэнк пробормотал что-то явно неодобрительное, но всё же подчинился, хотя демонстративно обнажил меч и оперся на него.
Усмехнувшись, я направился к пристройке, искренне надеясь, что Димаст окажется на месте. Этот старик вот уже двадцать лет совмещал обязанности управляющего домом и личного секретаря Керволда, к тому же я подозревал, что он – единственный во всех Четырех Пределах, кого можно было с полным правом назвать другом Мудрого Восточного Предела. Я искренне надеялся, что Димаст ответит на все мои вопросы.
Однако, несмотря на то, что в комнатах слуг и хозяйственных помещениях царил идеальный порядок, никого живого не встретил. На мои крики тоже никто не ответил.
С нехорошим предчувствием в душе я уже был готов признать правоту Фрэнка, и тут…
Запах.
Запах, который невозможно спутать ни с чем другим.
Миг – и я уже был не я. Лаурик Искусный, Мудрый Западного Предела исчез. На его месте стоял гончий пес Четырех, взявший след, дрожащий от нетерпения и желания убивать.
Гельт! 
Рядом! 
Найти! 
Уничтожить! 
Безошибочно ведомый сладковатым запахом, я бросился обратно во двор, туда, где остались мои спутники.
Они по-прежнему были там, но не одни. Перед Фрэнком стоял на коленях пожилой мужчина. Одной рукой воин оттягивал его голову за волосы назад, вторая держала у дряблого горла кинжал. Запах гельт кружил мне голову.
– Он выскочил из дома и бросился на нас с пеной у рта, как бешеный пес, – хрипло пояснил Кольна.
– Отойди!
– Он может быть опасным, – возразил Фрэнк.
– Я – Мудрый – приказываю: отойди от него!
Отпустив своего пленника, воин отступил на шаг назад. Тот несколько мгновений стоял, не двигаясь, потом его голова медленно повернулась в мою сторону.
– Ты! Опять пришел!
Даже Фрэнк не успел ничего сделать. Моментально оказавшись на ногах, старик рванулся ко мне, протягивая вперед руки со скрюченными наподобие когтей пальцами.
– Осторожно!
Уничтожить! 
В моей ладони родился белый огонь, сорвался с пальце и ударил бегущего прямо в центр груди. С криком он отлетел назад, прямо на руки рванувшегося следом Фрэнка, и в тот же миг запах гельт  перестал терзать меня.
Димаст, старый слуга Керволда, был мертв.
Фрэнк опустил мертвое тело на землю и пристально посмотрел на меня.
– Зачем? – негромко спросил он. – Еще миг, и я бы схватил его…
В ответ я устало потер лоб.
– Ты не понимаешь… Я должен был это сделать. И любой из Мудрых на моем месте поступил бы именно так. Это – сильнее нас. Любой гельт  должен быть уничтожен. Так повелели Четыре.
– Но почему?
В принципе я мог бы не отвечать. Даже при всей своей дерзости воин был и оставался человеком, воспитанным в непоколебимой вере в мудрость Четырех. Но, заглянув в его глаза, я понял: если сейчас между нами останется какая-то недосказанность, малейшая тень недоверия, то впоследствии она может разрастись до огромных размеров. Фрэнк был по-прежнему нужен мне, возможно, даже больше, чем раньше.
– Видишь ли… Никто не знает, как это случилось. В идеальном устройстве Пределов, задуманном и воплощенном Всеблагими, для больных и безумных не было места. И если болезнью Они способны покарать недостойного, хотя и крайне редко, то состояние гельт … оно возникло само собой.
– Возможно. Но я по-прежнему не понимаю, чем эти несчастные так опасны?
– Их не сдерживают Границы.
– Что?
– Ты не ослышался. Гельт  способен по своей воле… хотя правильнее было бы сказать – против нее… перемещаться по Пределам. А так не должно быть по целому ряду причин. Например, представь себе потерявшего разум жителя Лайдора, попавшего сюда, в Восточный Предел. И представь, что он агрессивен, а ведь таких среди гельт  большинство. Даже если он не член Алого Братства и даже вовсе не воин…
Лишь покачав головой, воин осмотрел тело.
– Ты знаешь, кто он?
– Да. Его зовут… звали Димаст. Это был самый преданный слуга Керволда.
– Проклятие! Я почему-то так и думал. Этот покойник наверняка многое мог рассказать.
– Ты кого-нибудь нашел, господин? – спросил подошедший Кольна.
– Нет. В пристройке нет ни одного человека. Такое ощущение, что все слуги Керволда испарились вместе с их хозяином.
– Как видишь, не все, – криво усмехнулся Фрэнк, трогая носком сапога тело. – И как знать, может, остальные тоже спятили и прячутся где-то в доме?
– Исключено. Я больше не ощущаю запаха гельт .
– Из последних слов этого несчастного я понял, что он знал тебя, господин.
– Да, мы виделись пару раз, когда я навещал Керволда, и еще раз он посылал Димаста ко мне с посланием. Но, думаю, его слова имеют совсем иное значение, и это мне очень не нравится.
– Другое?
– Да. В последний раз наша встреча произошла шесть лет назад. Я боюсь, что тот, кто совсем недавно посетил дом Керволда, сделал это под моим обличием…
С минуту мы все молчали, а потом Фрэнк вновь извлек свой меч.
– Тебе виднее. Лично я ни разу не встречал безумцев, и сейчас начинаю догадываться – почему. Как бы там ни было, нужно идти в дом. И прости меня, о Мудрый, но теперь первым пойду я!

Как и в пристройке, в доме не было ничего, что могло бы рассказать нам о случившемся здесь. Ничего и никого.
– Какие будут еще предложения, о Мудрый? – с легкой иронией в голосе осведомился Фрэнк после того, как мы тщательно обыскав все комнаты, остановились на верхнем этаже. – Кажется, пресловутое Зеркало исчезло вместе со своим создателем?
Вместо ответа я подошел к стене, ничем не отличавшейся от прочих, слегка надавил на нее кончиками пальцев и шепнул нужное слово. Стена замерцала и истаяла дымом.
– Да, теперь я верю в то, что твой собрат был скрытным человеком, – хмыкнул воин, недоверчиво разглядывая весьма просторную комнату, появившуюся перед нашими взорами.
– Если я правильно понимаю, это – кабинет Мудрого Керволда? – поинтересовался Кольна.
– Да.
С еще большей осторожностью, чем ранее, мы прошли внутрь.
– Откуда начнем поиски?
– Отсюда.
Я указал на большой письменный стол в глубине комнаты.
– У нас, Мудрых, тоже есть свои маленькие слабости, что бы ни думали простые люди. И Керволд не был исключением.
Я взял в руки лежащую по центру стола большую тяжелую книгу, облаченную в деревянный переплет, сверху обтянутый плотной темно-коричневой тканью.
– Это – его дневник.
Фрэнк бесцеремонно подвинул к столу два мягких кресла и приглашающе указал на них нам с Кольной. Толстяк вопросительно посмотрел на меня и, лишь увидев одобряющий кивок, осторожно сел. Я последовал его примеру, раскрыл книгу и погрузился в чтение. Фрэнк, несмотря на то, что в комнате было довольно прохладно, расстегнул свой теплый шерстяной плащ, бросил его прямо на пол и с обнаженным мечом в руке застыл у выхода.
Конечно, меня так и подмывало сразу же перелистнуть дневник на последнюю страницу, но интересующее меня могло находиться и много ранее, поэтому я отыскал пометку, знаменующую начало текущего месяца.
И сразу же наткнулся на следующую запись:

«Сегодня послал Зов Омару, чтобы кое-что обсудить. Он ответил, что занят: в Южный Предел должен прибыть Лаурик по какому-то срочному делу. Обещал связаться со мной позднее…» 

Очень интересно! Запись была датирована вторым днем от начала месяца. Прекрасно помню, что тогда был занят у себя, в Западном Пределе, и с Олларом не говорил… Ладно, что дальше? Не то, не то, неужели больше ничего не будет? Ага!

«Вчера вновь послал Зов Омару. Похоже, мальчишка совсем про меня забыл. Он не ответил. Видят Всеблагие, это очень странно… Попытался связать…» 

Проклятие! Следующая страница дневника вырвана! Эта запись была сделана на следующий день после того, как я действительно совершил Переход в Южный Предел. И как раз в тот день, когда впервые испытал то странное ощущение. Готов поклясться чем угодно, что с Керволдом тогда еще было всё в порядке, а значит, он тоже должен был это почувстовать. Должен был почувствовать и записать  свои ощущения! Получается, что кто-то предвидел, что я или другой Мудрый будем читать дневник, и уничтожил самую главную информацию. Последняя, обрывающаяся фраза говорит том, что Керволд Восточный послал Зов кому-то из двоих оставшихся Мудрых: Маске или мне. Я Зова не слышал, значит – Маска. Очень интересно, но ведь Маска убеждал меня что Керволд на его Зов не ответил и сам с ним не связывался. Значит, он мне солгал? Впрочем, может статься, и нет: ведь Керволд написал не «связался», а «попытался связаться». Сдается мне, что эта обрывающаяся фраза изначально выглядела так: «Попытался связаться с кем-то, но…» Но что? На Зов ответили, или он ушел впустую?
Чувствуя, что голова моя пухнет от теснящихся в ней вопросов, на которые нет ответов, я жестом подозвал Фрэнка.
– Ну, ты узнал, что хотел? – поинтересовался тот, продолжая коситься в сторону двери.
– И да, и нет. Хочу рассказать вам с Кольной, что мне удалось извлечь из этого дневника. Быть может, вас посетит новая идея.
– А как же?… – Воин кивнул на дверь.
– Не беспокойся.
Восстановить иллюзию Керволда было делом нескольких секунд, а потом я вновь занял свое место. Фрэнк убрал меч в ножны и, не стесняясь, присел на край стола, а потом я прочитал вслух обе записи.
– Ну, что вы об этом всем думаете? – Кольна потер подбородок:
– Будем опираться лишь на факты, мой господин. Прежде всего мы можем совершенно уверенно заключить, что до тебя в Южном Пределе побывал не Керволд, как ты ранее считал, а Серебряная Маска. Да и здесь, похоже, тоже.
– Согласен, – подал голос Фрэнк. – И это подтверждает предположение, которое я сделал еще в Лайдоре: Маска тебе солгал. Если, конечно, запись в дневнике – не подделка.
Я покачал головой:
– Нет, не думаю. Я бы заметил. К тому же эта запись – почти в середине, а последний лист – вырван. Уверен, что всё было именно так, как описал Керволд.
– И насколько я понимаю, он вряд ли стал записывать в свой дневник заведомо ложную информацию, да еще и вырывать из него страницы, затевая какую-то свою игру?
– Да.
– В таком случае виновным получается Мудрый Северного Предела. Под твоим именем он послал Зов Оллару, встретился с ним и… устранил. Потом запудрил тебе мозги и аналогичным образом расправился с Керволдом, попутно уничтожив компрометирующую его страницу дневника. Более ранние записи он, судя по всему, просто не просматривал, желая побыстрее закончить свое дело.
– Что скажешь, Кольна?
– Увы, господин, но я пришел к тем же выводам.
– Угу. Мне тоже такое развитие событий показалось самым вероятным. И всё же это просто не укладывается у меня в голове! Даже если допустить, что Серебряная Маска пошел против воли Четырех, то как вы объясните тот факт, что и он бесследно исчез? Странное ощущение его не-смерти и не-жизни, появившееся у меня, абсолютно такое же, как и в случаях с Олларом и Керволдом?
– Интересный вопрос, – хмыкнул Фрэнк, – но он поставлен Мудрым. Я, как воин, спрошу иначе: кто бы ни был виноват в произошедшем, зачем делать всё так сложно?
– Я тебя не понял.
– Речь именно об этих твоих странных ощущениях. Мудрые столь же уязвимы и смертны, как и все прочие люди. Если кто-то напал на них, почему он попросту не убил Оллара, Керволда и Маску? Даже если, говоря твоими словами, допустить, что неизвестный – Маска, это всё равно ничего не объясняет.
Я встал, прошелся по комнате и остановился у большого застекленного книжного шкафа. Тихо щелкнул замок, я протянул руку и снял с полки овальное зеркальце не больше ладони в диаметре, заключенное в простую деревянную оправу.
– Похоже, без него нам всё же не обойтись.
Даже Кольна, прежде невозмутимый, привстал из своего кресла.
– Это?…
– Смеющееся Зеркало.
– Я думал, что оно…
– Знаю, старый друг, и не ты один. Кто вообще мог представить себе, что самая драгоценная и уникальная во всех Четырех Пределах вещь будет выглядеть так? Что Смеющееся Зеркало не полированный серебряный гигант в вычурной драгоценной раме, а всего лишь немного самого обычного стекла и дерева? Но это так.
Фрэнк тоже встал, медленно подошел ко мне. Заглянув через плечо, посмотрел в Зеркало. Покачал головой и неожиданно показал язык. Некоторое время любовался им, затем тихо рассмеялся и, резко развернувшись, прошел обратно к столу. Там воин плюхнулся в мое кресло и решительно шлепнул себя ладонями по коленям:
– Я готов!
– Итак, у нас есть Зеркало и есть тот, кто будет спрашивать. Осталось лишь определиться с вопросом, ведь второй попытки не будет.
– Может, я и не прав, господин, но, по-моему, все мы в той или иной мере пришли к выводу, что наиболее вероятный претендент на роль нашего врага – Мудрый Серебряная Маска. Разумно ли в таком случае тратить Зеркало на подтверждение этого?
– И что ты предлагаешь, Кольна? – Мой слуга облизнул губы:
– Не лучше ли спросить, где находятся Оллар Южный и Керволд Восточный?
– Или, скажем, с какой целью наш неизвестный их устранил? – подал голос Фрэнк.
Я покачал головой:
– Ни то, ни другое не годится. Керволд говорил мне, что ответы Зеркала, судя по всему, должны быть односложными и конкретными. В первом случае, Кольна, мы рискуем услышать: «в доме», «на горе», «в лесу», «на дне морском» и так далее. Как ты сам понимаешь, такой ответ нас не устроит. А если задать твой вопрос, Фрэнк, то варианты могут быть следующие: «из мести», «чтобы подчинить себе Пределы», «из зависти», «со скуки»…
Нет, друзья мои, вопрос может быть только один: «кто»? Зная ответ на этот вопрос, мы самостоятельно сможем найти и цель, и способ, и причину произошедшего.
И Кольна, и Фрэнк согласно кивнули, и я положил Смеющееся Зеркало на стол перед воином.
– Ну и что мне теперь делать? Как заставить его говорить?
– В такие тонкости Керволд меня не посвящал, но, думаю, для начала ты должен глядя в него назвать его по имени.
Пожав плечами, Фрэнк пристально посмотрел в Зеркало и негромко позвал:
– Эй, Зеркало! Смеющееся Зеркало! – Ничего не произошло.
Воин и Кольна испытующе посмотрели на меня.
– Хорошо, попробуй проделать всё то же самое, но теперь держи его в руках. И говори громко, чтобы оно поняло – ты обращаешься именно к нему.
Осторожно сжав в ладони хрупкую на вид оправу, воин вновь позвал:
– Смеющееся Зеркало! Я обращаюсь к тебе с вопросом! – То, что произошло дальше, не мог предвидеть даже я. Отражение лица Фрэнка в Зеркале исчезло. Блестящая поверхность стекла теперь ничего не отражала. Тело воина выгнулось, словно его неожиданно растянули на невидимых распорках, голова откинулась назад, свободная рука впилась в подлокотник кресла так, что он затрещал, а из-под побелевших ногтей выступила кровь. С Зеркалом же, намертво зажатым в другой руке, ничего не случилось.
А потом Фрэнк засмеялся.
Он хохотал, и от этого дикого, неестественно высокого истерического хохота меня, несмотря на теплую одежду, моментально пробил холодный пот.
Теперь я понимал, почему создание Керволда называется именно так.
С трудом заставив себя отрешиться от жуткого смеха, я приказал:
– Спрашивай! Ну же, спрашивай!
Но Фрэнк, казалось, меня не слышал. Он продолжал смеяться.
– Фрэнк!
Подскочив к воину, я тряхнул его за плечо. Казалось, под моими пальцами было вовсе не человеческое тело, а холодный гранит статуи. Заглянув в его лицо, я отшатнулся: зеленые внимательные глаза исчезли. Вместо них сверкали точные копии Зеркала, в блестящей глади которых не отражалось ничего. Струйка крови показалась из левой ноздри воина, смех стал еще более безумным и высоким. Он разрывал мне уши.
– Господин! Господин, он же погибнет!
Бледный, как привидение, Кольна схватил меня за руку.
– Он нас не слышит! Что же делать?! – И тут я понял.
– Кольна! Человек, вступающий в контакт с Зеркалом, сам становится им! Спросить должен другой!
– Хорошо. Тогда им буду я.
Прежде чем я успел возразить, толстяк громко и внятно произнес:
– Смеющееся Зеркало!
Дикий смех стал чуть тише, потом и вовсе стих. Не меняя позы, Фрэнк – если сейчас это был Фрэнк – повернул к нам голову. Обескровленные губы его раздвинулись в кошмарной улыбке, и мы скорее разумом, нежели ушами, услышали:
– Спрашивай !
– Назови мне имя того, кто виновен в исчезновении Оллара Южного и Керволда Восточного!
– Я слышал твой вопрос. Ответ на него – Трейноксис. Прощай! 
Лишь эти слова сорвались с губ Фрэнка, как раздался неестественно высокий, почти на грани человеческого слуха, звон. Я почувствовал, как что-то бестелесное на запредельной скорости пронеслось возле меня, и в тот же момент тело воина обмякло, пальцы его правой руки разжались, и на ковер упали два предмета: расщепленные осколки деревянной оправы и овальный кусок стекла, через всю поверхность которого шла широкая извилистая трещина.

Герб. Наследник

В Янтарном Покое – ни души. Хорошо, тихо. Спокойно. Можно посидеть, подумать, хоть на какое-то время отрешиться от повседневных забот. А если и заглянет кто, так что же? Сидит Ард-Ри Коранн Мак-Сильвест за резным столом, задумчиво лезвие кинжала полирует, из кубка мед прихлебывает. А что хмурится отчего-то – так это не странно, тяжела ты, доля властелина Предела, а венец верховного правителя прежде всего – символ забот неустанных.
– Господин!
О, Четыре! Неужели опять?!
Входит Гуайре Менд, управитель Ард-Ри. Побратим, испытанный в радости и горе друг. Учтиво кланяется. Я недовольно машу рукой. Наедине можно забыть о том, кто они сейчас. Оставим, старый друг, поклоны да цветистые речи другим. Киваю на лавку напротив себя, от души плещу в драгоценную чашу золотистого меда.
– Садись, садись, Гуайре. Мы с тобой, кажется, уже тысячу лет не сидели просто так, друг напротив друга, как бывало когда-то. Помнишь?
Гуайре улыбается, кивает. Принимает чашу, как всегда чуть заикаясь – память о давнишнем ударе копья, отсюда и прозвище Менд – Заика – произносит традиционное восхваление Четырем. Отпивает.
– Как семья?
– Слава Всеблагим! Сыновья растут вверх, жена – вширь. В общем, всё как обычно. А как ты, Коранн? Как Этайн?
На моих губах, против воли, появляется улыбка:
– Всё хорошеет. Да тебе, поди, это лучше меня известно. Сдается мне, что ты за последнее время видел ее куда чаще…

Совсем недавно вернулся я в Ардкерр. Лишь десять дней после провозглашения новым Ард-Ри и свадьбы провел дома, с милой женой, наслаждаясь любовью и покоем. А потом навалились дела, закрутили снежным бураном. Много их накопилось за то время, пока болел покойный Меновиг, вот и пришлось его преемнику метаться раненым оленем по всему Пределу, несмотря на глубокий снег и жгучий мороз. Кое-кто из стариков даже ворчал: не подобает, дескать, верховному правителю Предела по стране ездить, к союзникам да данникам, споры и раздоры разрешать. Дома нужно сидеть, пировать, охотиться, песни слушать, любовью наслаждаться. А кому нужно – сами пусть едут, да дары везут, как встарь водилось. Только я таких отродясь не слушал. Долго на одном месте сидеть не любил, долгих праздностей не любил, а больше всего не любил – ждать. Впрочем, вслух я неизменно повторял одну и ту же фразу: «Венец верховного правителя – не знак привилегий, но знак долга. И до тех пор, пока в любом, самом отдаленном конце Предела требуется присутствие Ард-Ри, место его там, и только там». Вот и получилось, что лишь через сорок с лишним ночей вернулся я в Ардкерр, которую давно уже считал домом. А дома опять: дела, заботы…

Впрочем, Гуайре, на попечение которого я оставлял и Ардкерр, и жену, не хуже меня знает. Знает, а потому – молчит. Ждет.
– А я… Как-то не по себе мне, друг. Помнишь, рассказывал я тебе про сон, что увидел в ту ночь, на брачном ложе. Еще трижды он ко мне с тех пор приходил.
– М-да… С Лауриком Мудрым бы тебе посоветоваться, Луатлав…
– Сам о том думал, и не раз. Да нет сейчас в Пределе нашего Мудрого. Как раз перед моим отъездом приходил он ко мне, предупреждал: большие дела зовут, торопят. По возвращении обещал в гости быть.
Мы ненадолго замолкаем, доливаем жидкого золота в золото узорное. Также молча выпиваем, и я всё-таки не выдерживаю:
– Еще одно меня тревожит, Гуайре. Пора, давно пора Этайн понести. Знаю, что вряд ли суждено мне радоваться сыновьям, обучать их владеть копьем, мечом и колесницей, скакать с ними рядом во весь опор, ободрять в дни поражений и восхищаться в дни побед… Горько от мыслей таких, ох, как горько! Но это – знаешь ты не хуже меня, – рок Ард-Ри. И всё же, всё же взгляни на меня, Гуайре. Меня ведь тоже не должно быть. Но вот он я, а значит, есть еще надежда…
– На все воля Четырех. Не беспокойся, всё свершится в свой срок. Тебя, Сильвест, потомок Сильвеста, Всеблагие любят. Как и его любили. Вспомни слова Лаурика: «Сольются два рукава одной великой реки и переплетутся две ветви великого древа. И союз этот породит то, что воссияет ярче звезд!»
– Да, должно быть…
Помолчали опять.
– Это всё, Коранн?
Вместо ответа я вновь берусь за отложенный было кинжал. Резко – слишком резко, и слепому видно! – провожу ветошью по и без того идеальному лезвию раз, второй. Порезался.
– Ты так и не поговорил с ней? – Ответом Гуайре – мой тяжкий вдох.
– Луатлав, Луатлав… Ард-Ри Предела, бесстрашный Воитель Скорая Рука…
– Я не думал, что это будет так трудно! – криком вырывается из моей груди. – И с каждым днем становится всё труднее. Обнимать ее, целовать, ласкать, растворяться в ней без остатка… А потом снова и снова задаваться вопросом: меня ли любит Этайн? Искренна ли она, или это просто долг жены и супруги Ард-Ри? И как мне жить дальше, если окажется…
Нет, не выговорить. Даже наедине с побратимом, даже в одиночестве. Стыдно, глупо, но – не могу! И от этого лишь хуже вдвойне. Я опускаю глаза, не отрываясь смотрю на порезанный палец, с которого капает на стол кровь. Гуайре неодобрительно качает головой, отбирает у меня злосчастный кинжал и ветошь. Отрезает кусок и двигает ко мне через стол:
– Прижми… Хватит стол пачкать…
За ворчливым тоном Заики, как и всегда, скрывается искреннее сопереживание. Подчинившись, я усмехаюсь:
– Спасибо. Что бы я без тебя делал?…
– Ой и не говори! – усмехается в ответ он. – Ты, Луатлав, конечно, Ард-Ри и великий герой, но иногда так себя ведешь, что впору лишь за голову хвататься. Пожалуй, придется мне сначала тебя схоронить, а потом уж самому помирать!
Мы оба смеемся, и в этот момент я ловлю взгляд друга и отчетливо понимаю: он изо всех сил старается отвлечь меня от черных мыслей, ободрить и развеселить, но у самого Гуайре что-то случилось. Что-то серьезное. Начинаю разговор далека:
– Ну а ты-то, друг, с чем сегодня пришел? Рад был бы, если просто так, посидеть да поговорить, только чувствую – нет.
– Правду говоришь, Ард-Ри. Не сам пришел, дело привело.
– Опять?
– Опять, Коранн.

Я еще не вернулся из поездки, когда в Ардкерр вновь приехал Илбрек Мак-Аррайд. Честно клятву свою исполнил Лоннансклех – десять дней гремел в Дун Фэбар, что стоит вот уже семь поколений на крутом берегу бешеной Дробайс, великий пир. Никто из пришедших туда не покинул дом Илбрека без богатых даров. И поскольку не велит обычай хозяину в воинских потехах, что для гостей устроены, самому участвовать, сыновья его – Сиге и Диан всех превзошли. Да только отец, во исполнение всё той же клятвы, победу их мне, господину своему, посвятил. Ликовали гости, превозносили имя Лоннансклеха, да только многие головами качали: неспроста так сделал Илбрек, с умыслом. Себе и роду своему – славы да почета, Коранну Луатлаву – обещанное деяние да намек: мои, мои, а не твои – самые лучшие, самые доблестные, самые достойные.
А после пира, отдохнув немного, отправился доблестный потомок Аррайда Маела к своему владыке, по пути славные деяния совершая, да вот досада: дома его не застал. Ну, ничего, вернется Ард-Ри, а он его здесь подождет. Говорил же Луатлав во всеуслышание: мой дом – его дом…
Согласился Гуайре со словами гостя, устроил его в Ардкерре с великим почетом. Да только скоро стал замечать – и не он один, – не как гость себя Илбрек ведет, как хозяин.
Пиры закатывает, воинов молодых золотом и оружием дорогим без счета наделяет, в свою дружину зовет, Этайн Певунью с дарами и восхвалениями что ни день посещает, красавиц щедро любовью одаривает. Великий воитель Лоннансклех, богатый и щедрый муж, что и говорить: на охоту, за стол, в бой потешный – всегда первый. И всегда – победитель. А стоило старому Федлимиду Абратруайду голову слишком высоко поднять, отказаться признать меня господином своим и дань установленную платить – тут как тут Илбрек. Мигом призвал ответить на обиду, нанесенную его господину, собрал воинов, да опять-таки всё больше молодых, до бранной славы жадных, камнепадом горным обрушился на непокорного. Голову дерзкую, что склониться не пожелала – с плеч долой, усадьбу – огню на поживу, сыновей Краснобрового – волкам да воронам на пир, золото и заложников – малых внуков Федлимида – к ногам прекрасной Этайн. И снова: честь и слава могучему бойцу, делом преданность свою подтвердившему. Да только горчит отчего-то та слава, на зубах хрустит, как старый мед засахарившийся.
Не всем в Ардкерре такое поведение гостя по нраву пришлось. Да и то сказать, кому понравится, когда воин приезжий, хоть и великий, у бойцов Ард-Ри славу отбирает, оставляет лишь крохи сущие? Не один, не двое моих дружинников Илбрека и людей его на состязание вызывали, сперва – на потешное, а потом и до оружия боевого дело дошло. Никому не отказывал могучий Мак-Аррайд, лишь смеялся, меч от крови оттирая, да головы противников к своей колеснице привязывая. После того как с обеих сторон пало шесть славных воинов, Гуайре от моего имени напомнил всем: как гость приехал Илбрек в Ардкерр, и негоже так его встречать. Напомнил и запретил под страхом изгнания смертные поединки, хотя не раз и не два сам порывался о годах забыть и взять копье в руки. И не благоразумие – долг сдерживал. А тут и я, наконец, вернулся.
И вновь – пиры, охоты, игры воинские. Что скрывать – поначалу я был искренне рад своему славному гостю, благодарен ему за верную службу, а что до погибших – не Илбрек, они его вызывали, мужу же столь доблестному негоже от потехи бранной увиливать. Да только девять раз по три ночи прошло, а гость дорогой домой не торопится. Напротив, всё чаще такую речь при мне заводит: правы старики, негоже верховному правителю Предела, славному потомку Сильвеста Кеда, самому все дела решать. Пусть-де я дома, в Ардкерре остаюсь, любовью жены пригожей да покоем наслаждаюсь, наследников воспитываю. А он, могучий Илбрек Мак-Аррайд станет правой рукой моей, рукой твердой и щедрой. И споры разрешит, и достойных наградит, и дерзким по заслугам воздаст.
Я, медленно закипая, отклонял такие предложения, хотя и неизменно вежливо, благодарил, но Лоннансклех не отступал. Всё так же сыпал в уши моих воинов лесть, а в руки – золото и серебро без счета, всё также превозносил мою жену. Так прошли еще несколько ночей, и до меня стали доходить слухи, что кое-кто из молодых да горячих уже открыто в дружину сына Аррайда просится, прочие же восхваляют его чуть ли не больше господина своего за доблесть и щедрость. Да и Этайн, хоть и ведет себя безукоризненно, как правительнице и хозяйке положено, всё же женщиной остается. Льстит ей явное поклонение столь славного воина, который после моего всегда ее имя прославляет. И рад бы уже я указать гостю назойливому на дверь, да не могу никак: сам при всём народе клятву давал, вечное гостеприимство сулил, Четырех в свидетели призывая…

Я вздыхаю и пристально смотрю на старого друга:
– Ну и что же на этот раз доблестный сын Аррайда натворил?
Вздыхает и Гуайре. Сразу видно – не хочет говорить, знает, что не по нраву придутся мне новости. Но – нужно.
– Вчера опять пировали до поздней ночи. Крепко выпил Илбрек, и без того на язык несдержанный, да не меда или красного пива – браги крепкой. А выпив, стал похваляться, что род его – самый древний и славный во всём нашем Пределе. Да и пусть бы себе хвалился, ведь воину в том лишь честь, а уж таким-то родом и похвастать не зазорно. Да только на беду оказался при этом мой старший, Бранн. Молод он, сам знаешь, горяч без меры. Ударило ему хмельное в голову, вот он и объяви громко: негоже-де гостю в доме Ард-Ри такие речи произносить. И еще сказал: хоть и славен род, ведущий начало от Аррайда Маела, но всё же до твоего рода – рода Сильвеста Кеда – ему так же далеко, как от отражения луны в реке – до самой луны. И первое тому доказательство – ты, Луатлав, который восседает на троне Ард-Ри, а ему, Илбреку, как он ни похваляйся, судьба лишь вечно вторым при тебе быть!
Я отпиваю меда, морщусь. На мгновение мне чудится соленый привкус крови на губах.
– Дурак. Молодой дурак. – Гуайре склоняет голову:
– Твои слова – мои, Коранн. Но это, к сожалению, еще не всё. Выслушав Бранна, Илбрек зло расхохотался и заявил: пусть мальчишка сперва молоко с губ утрет и по деяниям славным с последним из его, Лоннансклеха, слуг сравнится, тогда и поучает мужей доблестных. А он, Илбрек, его пьяные речи охотно прощает.
– Ты был там?
Мой побратим лишь горестно разводит руками:
– Если бы был, то заткнул паршивцу рот его же собственной рубахой, да за шиворот уволок домой, чтобы проспался. А так: смех и шутки поднялись вокруг, пуще прежнего. Бранн вспыхнул. Подошел он к Ибреку и выплеснул ему на ноги свою чашу, а потом назвал его хвастливой собакой и приказал, чтобы благодарил тот Четырех за то, что как гость он пользуется королевской защитой.
Я обхватываю голову руками:
– О, Четыре! Ведь он же убьет его, обязательно убьет, в назидание другим!
– Да. Илбрек и все его люди покинули пир, но перед этим Мак-Аррайд вызвал моего сына на смертный поединок и пообещал, что за каждую каплю вылитой браги тот прольет восемь и одну каплю своей крови.
– Когда? Когда поединок?!
– Через две ночи, на Маг Окайн. Именно поэтому я и пришел к тебе, Коранн. Не как слуга к Ард-Ри – как друг к старому другу. И – как отец. Пока еще есть время, молю: поговори с Илбреком. Ты – верховный правитель, его господин. Если попросишь ты, он может смилостивиться и отказаться от боя, или удовольствуется лишь ранением парня.
– Может. А если нет?
В Янтарном Покое повисает тяжелая, давящая тишина. Такая бывает перед тем, как разразится страшная буря.
– Тогда после смерти Бранна я покину тебя, чтобы не заставлять даже косвенно нарушить клятву. И хотя даже в лучшие свои дни я не мог сравниться с Лоннансклехом, отомщу ему!

В Солнечном Покое – почти никого. Яркий свет полуденного солнца, которое уже начинает понемногу греть, щедро льется в узорчатое окно Грианнана, будто стараясь оправдать его название. Красавица Этайн, госпожа Ардкерра, бережно перебирает серебряные струны маленькой женской арфы, и текут, разливаются по комнате волнами негромкие звуки. Сплетаются с нежным голосом королевы в тонкое, невесомое кружево, в драгоценную золотую паутинку, на которой каплями росы блестят под солнцем дорогие самоцветы. Да и не правительница она сейчас. Звенит голос Этайн Певуньи, прекрасной молодой женщины, голос, способный заставить умолкнуть в смущении майских соловьев. Поет, забыв обо всём, всю душу, всё сердце свое вкладывая в хитрую старинную песню. И не потому вовсе, что напротив сидит, застывший в восхищении, могучий черноволосый в дорогих одеждах, на глазах слез восторга не скрывая. Просто не умеет иначе.
На пороге Грианнана – еще один мужчина. Тоже слушает, затаив дыхание. Не уступит в богатстве его наряд первому, только волосы, схваченные на висках тонким обручем из красного золота, изукрашенного рубинами и янтарем, да длинные усы – краса и гордость воина – у него не чернью как вороново крыло, а отливают в лучах солнца ярким пламенем.
Обрывается песня.
– Здравствуй, сердце мое!
Забыта сладкоголосая арфа, забыт благодарный слушатель. Вновь становится Этайн Певунья госпожой Ардкерра, молодой женой. Обвивают нежные руки шею стоящего на пороге.
– Здравствуй, господин мой и муж! – Черноволосый встает, прижимает руку к сердцу.
– Приветствую тебя, Ард-Ри. Пусть даруют Всеблагие вечное счастье и изобилие твоему дому!
Склоняет голову Коранн Луатлав, Ард-Ри Западного Предела.
– Благодарю, могучий сын Аррайда. Пусть Они всегда будут благосклонны к твоему не знающему промаха копью! Вижу, жена моя услаждала твой слух своим дивным пением, и отрадно видеть, что по нраву оно нашему дорогому гостю.
Опускает глаза Илбрек, будто в смущении:
– Верно, лишь у глухого или мертвого не сожмется сладко сердце при звуках голоса Соловья Ардкерра, прекраснейшей из живших когда-либо женщин. Признаюсь, незваным пришел я в Грианнан королевы. Столь прекрасно пела она, что застыл я, проходя мимо, не в силах сделать и шагу, и умолил госпожу мою позволить слушать ее.
Звонко смеется Этайн:
– Подобны тягучему сладкому меду речи великого воителя, и хотя явно чрезмерно превозносит он мое пение, отрадно слышать их. Давно хотела я спросить тебя, о Лоннансклех, отчего не приведешь ты в свой дом новую хозяйку? Вот уже три зимы минуло с тех пор, как упокоилась под курганом твоя жена, и не одна прекрасная дева вздыхает ночами, мечтая о твоих могучих объятиях.
– Может, и так, госпожа моя, но знаешь ты, что нет в моем сердце места ни для кого, кроме тебя. И если Всеблагие распорядились так, что более достойный, чем я – господин мой, великий Коранн Луатлав, первый меж равными, – назвал тебя своей, то остается мне лишь покорно принять Их волю… А что до остального, то ты, право, преувеличиваешь…
– Ой ли? Скромность – не твоя стезя, Илбрек Мак-Аррайд! Знаешь ли ты Ниам, дочь моего отца?
– Нетрудно сказать, знаю я дочь Меновига и Крейде Эоратской. Прекрасна твоя сводная сестра, как вечерняя звезда. Одна лишь дева в Ардкерре превосходит ее в красоте и уме, и женщина эта – ты, госпожа моя.
– Тем лучше. А знаешь ли ты, славный Илбрек, что похитил сердце Ниам? Что с тех пор, как увидела она тебя, не мил ей ни один другой мужчина в Пределе?
– Нет, госпожа, мне это неведомо. И сожалею я всем сердцем, что причиняю сестре твоей боль.
– Так исцели эту боль, – вмешивается Ард-Ри. – Если только пожелаешь ты, с радостью отдам я Ниам тебе в жены. Сам же сказал ты: прекрасна она обликом, разумна речами, а кроме того, и по отцу, и по матери происходит из славных родов, и не будет урона твоей чести от этого союза. Клянусь Всеблагими, Этайн, ты права! Если бы сочетался доблестный Илбрек с твоей сестрой узами брака, нелегко было бы найти более достойную пару!
Вновь смеется Этайн, крепко целует мужа и ласково смотрит на Илбрека.
– Ну же, храбрый воин! Неужто робеешь ты перед трепетной девой? Неужто лишь пустые слова для тебя просьба Ард-Ри?
Пристально смотрит на нее сын Аррайда.
– Доставлю ли я радость своим согласием тебе, госпожа моя?
– Странен твой вопрос. Знаешь ты, что всем сердцем люблю я Ниам, что ее счастье будет и моим счастьем. Да и тебе, доброму моему другу и правой руке супруга моего, желаю я лишь добра.
На мгновение зрачки Илбрека сужаются как у рыси перед прыжком. Пристально смотрит он на Этайн и Ард-Ри, а потом вновь прижимает руку к сердцу:
– Что ж, если так, то я согласен. А теперь прости меня, госпожа, но мне нужно идти.
– Подожди, достойный Илбрек, – останавливает его Сильвест. – Прости, жизнь моя, но именно поиски нашего славного гостя привели меня сюда. Мне нужно срочно поговорить с ним.
Этайн притворно хмурится:
– Что ж, тогда идите, о премудрые мужи, занимайтесь своими многотрудными делами. Надеюсь увидеть вас обоих за ужином. Я спою новую песню, которую посвящаю тебе, Коранн.

– …Ты просишь невозможного, о господин мой! Я и любой из моих людей всегда рады служить тебе во время войны и во время мира, и премного почитаю я Гуайре Менда, славного и мудрого воина. Но сын его тяжко оскорбил меня, и не только меня – необдуманные слова его уронили тень на весь род Аррайд. Личную обиду всегда могу простить я, обуздав свой гнев, но обиду рода – никогда. Знаю я, что мудрый справедлив, и не станешь порицать меня за это.
– Да, немного можно найти более тяжких обид, чем обида рода.
Сказав это, я замолкаю. Молчит и молодой Бранн, сидящий рядом со мной, напротив Илбрека. Лишь в глазах голубых полыхает пламя ненависти. Кажется, еще миг – и забудет юноша о моем присутствии, с голыми руками бросится на обидчика, зубами в горло вцепится.
– И всё же, поскольку Бранн, оскорбивший меня, принадлежит к твоим людям, господин мой Луатлав, и вдобавок случилось так, что четверо воинов Ардкерра уже погибли от моей руки, хотя – Всеблагие свидетели – я не желал того, я готов смириться.
Илбрек говорит, обращаясь лишь ко мне, будто сына Гуайре нет в комнате.
– Вот мое условие: Бранн прилюдно принесет извинения мне и всему роду Аррайд, признает свои слова необдуманным пьяным бредом, а сверх того – род его уплатит три кумала красным золотом. Тогда, и только тогда, оставлю я его в живых.
– Ты слышал слова могучего Илбрека, Бранн?
– Слышал, о господин мой и повелитель.
– Каков будет твой ответ?
– Нетрудно сказать! – Голос вскочившего со своего места юноши звенит разящей бронзой. – Слушай меня, сын Аррайда! Не устану я превозносить хвалу Всеблагим за то, что не удержали они твой мерзкий язык в ту минуту, когда бросал ты мне вызов! Может, и будет завтра моя голова свисать с дышла твоей колесницы, но здесь, при господине моем, Коранне Луатлаве, и где угодно, и перед кем угодно, готов я повторить свои слова. А сверх того еще скажу тебе, гость, забывший о приличиях: пусть падет на меня гнев моего владыки, пусть изгонит он меня, лишит рода, но ни за какие сокровища не променяю я право завтра встать против тебя на широкой Маг Окайн с оружием в руках!
– Ты сказал, – устало киваю я. – Да будет так, хотя видят Всеблагие – я и твой отец желали бы услышать другое… Ты хочешь что-то добавить, Лоннансклех?
– Только одно, мой господин. Ни для кого не секрет, что как бы ни был хорошо подвешен язык у этого юноши, не устоит он против меня в бою, а я не хочу, чтобы меня называл убийцей младенцев. Так вот мое слово: поскольку обида нанесена не столько мне, сколько роду Аррайд, то любой из его членов по закону может выступить вместо меня. Завтра против сына Гуайре Менда встанет мой сын Сиге. И если случится так, что одержит Бранн победу, клянусь я своей честью не мстить ни ему, ни кому другому из его рода. Что скажешь ты на это, о мой господин?
– Отрадно мне слышать такое. И впрямь, лишь немногим отличаются сын твой и Бранн годами. Куда больше чести будет Сиге одержать победу, чем тебе убить того, кто пока не сравнился с тобой в доблести. Что скажешь, Бранн?
– Я тоже согласен, повелитель. Но если Сиге падет от моей руки, то пусть знает его отец: я не даю никаких клятв, кроме одной – мы еще скрестим с ним оружие!
– Да будет так!…

Голова. Мудрый

– Уф, я, кажется, совсем отвык от жары. Как считаешь, о Мудрый, не проветрить ли нам здесь немного?
Тон воина был, как всегда, чуть насмешливым, но к этому я уже давно привык.
– Или это не солнце виновато, а мы сами: так часто и помногу думаем, что от дум наших тяжких становится трудновато дышать… Ну, так как?
Я пожал плечами. Фрэнк подошел к окну и распахнул его настежь. В комнату ворвался свежий, бодрящий ветерок. Даже я на минуту оставил свои раздумья и вдохнул его полной грудью.
– Весна…
Да, зима с каждым днем всё больше сдавала свои позиции. Лайдор, затопленный талой водой, подставлял свои древние стены и башни яркому солнцу, на деревьях в парках и садах со дня на день должны были появиться почки, уже слышались голоса первых птиц, возвращавшихся в родные места. Повседневная жизнь Львиного города и всего Северного Предела неудержимо входила в новый виток, с каждым днем всё разительнее изменяясь.
А разгадка ребуса, над которым я и мои товарищи тщетно бились вот уже без малого три луны, не становилась ближе и на волос!
Трейноксис, Трейноксис, Трейноксис… Кто же ты такой? Кто или что?
Фрэнк накинул куртку, повесил на пояс меч и потянулся за своим неизменным шлемом, без которого он никогда не выходил на улицу в родном Пределе. Всё еще никак не может привыкнуть к своим меткам на щеках. Точнее, к статусу, который они символизируют и который для самого Фрэнка ныне недоступен.
– Нет сил сидеть тут без дела, – пояснил воин, встретив мой вопросительный взгляд. – Потолкаюсь еще по улицам, послушаю. Да заодно загляну на рынок и прикуплю кой-чего перекусить.
Я махнул рукой. Продуктов у нас достаточно, да потом скорее небо упадет на землю, чем он услышит что-то, чего не смог бы услышать Кольна, пропадающий в городе с утра до вечера. Но пусть идет, пусть дышит этим веселящим чистым воздухом, пусть наслаждается наступлением самого радостного из всех времен года, посылаемых нам Всеблагими.
А я попробую еще раз вспомнить всё с самого начала…

Когда имя «Трейноксис» сорвалось с губ Фрэнка, я чуть не вскрикнул. Должно быть, в душе я давно смирился с мыслью, что мой старый друг Серебряная Маска и есть неведомый нам враг. Да, горькая пилюля, но знать причину недуга – значит уже наполовину излечиться, как бы ни смешно это звучало в мире, где болезнь – знак того, что ты чем-то прогневил Четырех. И вот теперь, вместо ожидаемого облегчения, я испытал лишь недоумение и растерянность, а следом за ними – чувство, сильно похожее на гнев.
Я, Лаурик Западный, Уста Четырех, Мудрый, прозванный Искусным, понятия не имел, кто такой этот Трейноксис и где его искать! Этот человек ухитрился справиться с тремя моими братьями, включая самого могущественного – Мудрого Северного Предела, да и сам я, судя по всему, был его следующей мишенью, а я даже не мог представить, с какой стороны следует ожидать удара. Сказать, что осознание всего этого было неприятным – значит, не сказать ничего.
Рассудив, что в доме Керволда мы пока находимся в безопасности ровно в той же мере, как и в любом другом месте, мы с Кольной раздели всё еще пребывавшего в беспамятстве Фрэнка и уложили его в постель. После этого мой слуга остался дежурить в кабинете, а я отправился на кухню, расположенную этажом ниже. Конечно, в наших походных сумках была кое-какая провизия, но раз уж мы оказались в доме Керволда – большого гурмана и знатока хорошей пищи, то грех было этим пренебрегать. Впрочем, забивать голову приготовлением горячих блюд мне совершенно не хотелось, поэтому я ограничился двумя бутылками легкого восточного вина, горкой лепешек, копченым пряным окороком и пучком зелени, а на сладкое – хрустящим печеньем и вареньем из кизила.
Закусив, мы с Кольной сели друг напротив друга и погрузились в раздумья, прихлебывая вино и хрустя печеньем. Впрочем, оба в результате так ни к чему и не пришли, а посему решили рассуждать вслух. Выглядело это примерно так:
– Прежде всего «Трейноксис» – это что? Имя человека, прозвище, название сообщества?
– Не второе точно. Поскольку Зеркало отвечает конкретно, оно вряд ли сообщило бы нам прозвище вместо настоящего имени.
– Согласен. В таком случае от последнего варианта тоже логичнее отказаться. Мы ведь потребовали у Зеркала назвать имя виновного.
– Вот именно. Ладно, примем за отправную точку то, что «Трейноксис» – имя реального человека. Что нам это даст? Тебе оно о чем-нибудь говорит?
– Боюсь, что нет, господин. А тебе?
– Мне тоже. Скажу больше: я не слышал ни одного имени, сколь угодно похожего на это.
– Тогда давай попробуем ограничить круг поисков. Ты куда лучше меня знаешь историю нашего Западного Предела. Могу совершенно уверенно сказать, что сейчас у нас подобные имена не в ходу. А раньше?
– Исключено. В нашем Пределе к именам относятся чрезвычайно почтительно, пожалуй, с наибольшим среди всех Четырех Пределов трепетом. Во многих родах имя старшего в семье не меняется на протяжении десятков поколений.
– Ну а в песнях, легендах, названиях мест?
– Нет. Я слышал очень многие из них, и если бы «Трейноксис» или нечто похожее в них упоминалось бы – обязательно запомнил. Хотя бы из-за необычности звучания.
– Я так и думал. В таком случае у нас остается всего три Предела.
– Да уж, «всего»… И в каждом, не считая этих самых песен, легенд и названий, порядка двух-двух с половиной сотен имен…
Прорассуждав таким образом до вечера, мы выработали следующий план: как только Фрэнк окончательно придет в себя, мы начнем прочесывать Пределы частым гребнем. Самые крупные города, книгохранилища, певцы и сказители – одним словом, всё, где есть шанс напасть на след таинственного Трейноксиса. Впрочем, приятным сюрпризом могло бы оказаться, что для Фрэнка, в отличие от нас, это имя не было пустым звуком. Правда, я почему-то не очень на это рассчитывал.
И оказался прав.
Фрэнк пришел в себя лишь к середине следующего дня и к своей немалой радости я убедился, что, не считая изрядной усталости и головной боли, с нашим воином всё в порядке. Кольна к тому времени изрядно похозяйничал на кухне, поэтому, когда я снял боль, Фрэнк хорошо поел и крепко уснул. Проснувшись под вечер, он уже был практически в прежней форме, поэтому на следующее утро мы покинули дом Керволда и взяли курс на ближайший к нам город.
Вряд ли стоит подробно говорить о том, что было дальше. Я почему-то чувствовал, что время поджимает, поэтому вынужден был отказаться от поддержания своего инкогнито. Как и следовало ожидать, двери, скорее всего остававшиеся закрытыми перед тремя весьма подозрительными чужаками, широко распахивались перед Лауриком Мудрым и его свитой. Впрочем, чрезмерная огласка мне тоже была ни к чему: если таинственный враг всё еще находился в этом Пределе, это могло его спугнуть. Поэтому, добившись содействия «высокому господину» со стороны наиболее влиятельных людей, я аккуратно помогал им напрочь позабыть о существовании как самого господина, так и его спутников. Дальше всё шло по строго расписанному плану: на мне – библиотеки, ученые и аристократы, на Фрэнке – солдаты, Кольна же, как всегда, занимался простолюдинами. За месяц мы перерыли весь Восточный Предел, город за городом, селение заселением, и совершенно без толка. Никто из жителей не слышал ни о ком по имени «Трейноксис» – ни о живом человеке, ни о герое легенд.
Еще месяц мы провели в Южном Пределе, где действовали всё по тому же плану. Не раз и не два я мысленно благодарил Всеблагих за то, что в бесконечной своей мудрости Они дали людям всех Четырех Пределов один и тот же язык. Не будь так, мы бы не один год пробыли бы лишь на родине Керволда, и то вряд ли узнали бы даже десятую часть того, что нас интересовало. Впрочем, даже несмотря на это, результат поисков в Южном Пределе был столь же плачевен. Впрочем, не совсем.
Наур, отец Оллара Южного, заявил, что в тот день, когда пропал бесследно его великий сын, их дом почтил своим визитом другой Мудрый.
Я.
Чтобы не создавать паники, я объявил: действительно, Оллар отбыл со мной по повелению Четырех. Да, дело столь срочное, что мы не успели никого предупредить. Да, разумеется, он жив, да и как может быть иначе: ведь в Пределе не появился другой Мудрый. Нет, пока не могу сказать, когда Оллар вернется. Возможно, дела надолго задержат его вдали отродины. Разумеется, я буду рядом, и столь длительное пребывание в моей компании, без сомнения, лишь пойдет на пользу молодому Мудрому. А что, какие-то дела требуют присутствия Оллара здесь, в Южном Пределе? Нет? Всё благополучно? Ну и слава Всеблагим!
Я пожимал руки, расточал улыбки направо и налево, но на душе моей скреблись кошки. Тень, поселившаяся там, всё чаще напоминала о себе холодным, липким ощущением страха.
И вот теперь мы уже почти полмесяца торчим на родине Фрэнка, в Северном Пределе. Третьем и последнем. И снова ничего. Ничего, несмотря на то, что я, не вняв протестам Фрэнка, обратился за помощью к главной силе в Пределе. В настоящий момент чуть ли не большая половина алых братьев прочесывала города и села, архивариусы Ордена ночевали в библиотеках, тщательно просматривая свитки пятисотлетней давности, сам Делонг Невозмутимый беседовал с самыми могущественными людьми Предела в надежде услать хотя бы намек на интересующую нас личность – и без толку. Время песком текло сквозь пальцы, и у меня было нехорошее предчувствие, что с ним утекает что-то еще. Что-то безумно важное для всех нас. Вопрос, что мы будем делать, если окажется, что и здесь никто ничего не слышал о таинственном Трейноксисе, я старательно гнал от себя прочь. Потому что от него становилось и вовсе не по себе. Самым же нелепым во всей этой истории было то, что меня с самого начала не покидало смутное чувство: разгадка проста, она где-то рядом.
На лестнице послышались торопливые шаги, скрипнула протяжно раскрытая рывком входная дверь. По всему этому я безошибочно заключил, что вернулся Фрэнк. Быстро же он нагулялся, как я погляжу.
– Ну, чего нового в городе? – спросил я, не оборачиваясь. – Не встретил, случайно, на улице нашего неуловимого Трейноксиса?
Воин ничего не ответил. В этом не было ничего странного, но всё же что-то словно заставило меня обернуться.
– Фрэнк? С тобой всё в порядке?
Тяжело дыша, воин буквально рухнул на стул, рывком сорвал с головы шлем, торопливо наполнил вином кубок, изрядно пролив на стол, и осушил его одним жадным глотком.
– Да что случилось? У тебя такой вид, будто за тобой пару кварталов гналась стая волков-людоедов!
Фрэнк тыльной стороной ладони смахнул со лба крупные капли пота:
– Собирайся.
– Неужели ты действительно нашел его?
– Нет. Хуже.
– Хуже?
Признаться, я еще ни разу не видел его настолько возбужденным. Похоже, дело действительно на редкость серьезно.
Пока я раздумывал, Фрэнк бегом спустился по лестнице; выглянув в окно, я увидел, как он что-то торопливо объясняет старшему конюху, размахивая руками. Всё еще ничего не понимая, я накинул плащ, сдернул с вешалки свою сумку с разными полезными мелочами и поспешил к гостиничной конюшне.
Пока расторопный конюх седлал мою мышастую кобылу, я подбежал к Фрэнку, возившемуся с упряжью своего крупного гнедого жеребца.
– Ну и что всё это значит? Куда мы направляемся?
Не глядя в мою сторону – в другое время впору было бы обидеться, – воин коротко бросил:
– На Северную окраину. Времени в обрез. Сам всё увидишь.
А дальше случилось и вовсе из ряда вон выходящее: запрыгнув в седло, он снял свой шлем! И не только снял, но и повесил его на луку. Не успел я задать очередной вопрос, как воин ударил жеребца каблуками и стрелой вылетел из конюшни.

Как оказалось, странный поступок Фрэнка имел свой резон. Мы неслись по городу просто с возмутительной скоростью, моментально оставляя за спиной перевернутые лотки торговцев и их возмущенные крики. Разумеется, в Лайдоре подобные скачки были запрещены, но сейчас, когда впереди меня несся воин с метками Алого Братства на лице, никто не смел остановить нас. Жители Львиного города слишком привыкли к тому, что членам могущественного Ордена дозволено многое из того, что является запретом для обычных людей. Сейчас это было явно нам на руку.
Мы миновали центральную городскую площадь, вихрем пронеслись по широкому мосту через реку и поскакали по широкой дороге, ведущей к Северным воротам города. Не доезжая до них пары кварталов, Фрэнк осадил взмыленного жеребца у трехэтажного каменного здания. Судя по вывеске с изображением стоящего на задних лапах леопарда, держащего в передних большую пивную кружку, это был постоялый двор. Из того же, что краска на вывеске поблекла и частично облупилась, я заключил также, что заведение это знало и лучшие времена. В остальном же дом был ничем не примечателен.
Ничем, кроме одного: перед ним собралась изрядная толпа чем-то взволнованных горожан. Бесцеремонно расталкивая их грудью своего коня, Фрэнк направился прямо к входной двери. Мне вновь ничего не оставалось делать, как следовать за ним. И тут меня ждала еще одна неожиданность – дом был оцеплен плотным кольцом рослых мужчин в алых одеждах, и на щеках каждого из них горели столь знакомые мне метки в виде мечей.
Всё так же молча Фрэнк спрыгнул с коня и подошел к ближайшему воину.
– Приветствую тебя, брат. Меня зовут Фрэнк. Высший еще не прибыл?
Алый внимательно посмотрел на моего спутника, потом на меня и едва заметно покачал головой:
– Нет. Но прислал распоряжение пропустить тебя внутрь, как только ты приедешь. Этот человек с тобой?
Не успел Фрэнк ответить, как за нашей спиной прозвучал знакомый негромкий голос:
– Этого человека, Харик, зовут Мудрый Лаурик. И «Мудрый» следует понимать буквально.
Обернувшись, я встретился глазами с Делонгом Невозмутимым. В отличие от своих подчиненных, Высший сегодня не надел алых орденских одеяний, и лишь метки на щеках выдавали принадлежность Делонга к Братству. Впрочем, что я говорю! Вряд ли в Львином городе найдется даже мальчишка, не знающий в лицо величайшего воина Северного Предела, а значит, и всего сотворенного Четырьмя мира.
Харик отдал главе Ордена торжественный салют, потом, чуть помедлив, коротко поклонился мне и что-то рявкнул своим людям. Мгновенно в оцеплении образовался узкий проход, тут же сомкнувшийся, как только я, Фрэнк и Делон шагнули внутрь постоялого двора.
Стоило только толстой дубовой двери, обитой железными полосами, надежно отгородить нас троих от уличной суматохи, как я решительно обратился к Высшему:
– Ну, хоть ты-то объяснишь мне, что всё это значит?
Делонг ногой придвинул к себе ближайший стул и тяжело сел. В этот момент мне показалось, что неизменная стальная маска, носимая этим несгибаемым воином при посторонних уже многие десятилетия, на мгновение соскользнула. Передо мной сейчас был просто пожилой и весьма уставший мужчина, коротко остриженные волосы которого блестели серебром, а глаза были обведены темными кругами.
– Это место называется «Пьяный Леопард», – начал глава Алого Ордена. – Ничем не примечательный постоялый двор, который стоит здесь уже лет пятьдесят. В нем обычно останавливаются небогатые путешественники, прибывающие в город с севера, в основном крестьяне.
– Ну и что?
Вместо продолжения Делонг сухо щелкнул пальцам, и в глубине полутемного зала, за стойкой, открылась невидимая нам до того момента дверь, и из нее вышли трое мужчин: один – в алых орденских одеждах, другой – худой как щепка, веснушчатый и огненно-рыжий – в широком, некогда белом переднике, третий – полный, розовощекий, с пышной бородой – в таком же переднике и с поварским колпаком на голове. Подождав, когда они подойдут ближе, Невозмутимый кивком отпустил своего человека и обратился к рыжему:
– Ну, Седрик, расскажи этим двум господам, что сегодня произошло в твоем доме.
Хозяин «Пьяного Леопарда» – а это, судя по всему, мог быть только он – нервно потер руки:
– Кошмар! – протянул он плаксивым высоким голосом. – Позор и разорение!
– Ближе к делу! – рявкнул глава Ордена.
Испуганно глянув на него, Седрик торопливо промокнул краем своего передника пот со лба и зачастил:
– Значит, так. Было это часа в два пополудни. Большинство постояльцев уже отобедали, и тут, в зале то есть, почитай никого не было. Жена моя, Джил, столы протирала деньги пересчитывал – вроде как один старик мне вместо семи монет шесть заплатил. Противный такой старик, позволено будет сказать: и голос, и лицо, и руками он так странно размахивал.
Хозяин начал было неуклюже демонстрировать, как именно размахивал руками противный старик, но тут же встретился глазами с Фрэнком и моментально замер, громко сглотнув слюну.
– Дальше.
– А дальше человек этот пришел. Я еще на звон колокольчика голову поднял и деньги от греха подальше под стойку спрятал. Смотрю, ничего себе мужчина, вполне себе мужчина: средних лет, одежда хоть и простая, а добротная, покушать опять-таки, по всему видать, любит. И кошелек на поясе, как у добрых людей заведено, да не пустой кошелек, тугой. Я сразу подумал: должно быть, купец средней руки на рынок приехал, день-то ведь торговый.
– Странного в этом человеке ничего не было? – прищурился Делонг.
– Странного? – Седрик явно замялся, не зная что сказать и то и дело облизывая от волнения губы.
– Что, совсем обычный был? – мягко спросил я, всё еще не понимая, что здесь происходит.
– Точно так. Я и говорю: обычный такой мужчина, при деньгах, покушать опять-таки любит, – еще более плаксиво затянул хозяин, потом вдруг резко замолчал и от души хлопнул себя по лбу: – Вот дурная голова! Совсем памяти не стало!
– Так, значит, всё же было что-то необычное? – Седрик зачем-то поманил меня к себе пальцем с грязным обкусанным ногтем и заговорчески прошептал:
– Глаза!
– Что – «глаза»?
– Глаза у него бегали.
Не удержавшись, Фрэнк тихонько фыркнул. С обидой и неприязнью покосившись на него, Седрик вновь повернулся ко мне:
– Это я только потом разглядел, когда он ближе подошел. Глаза у него бегали. Прямо как, позволено будет мне так сказать, белки бешеные! Ни на минуту на одном месте не задерживались. И улыбался он постоянно. Странно так улыбался, если позволите.
– Странно? – подбодрил я.
– Странно, – подтвердил хозяин, еще больше, почти до шепота понизив голос. – Я еще подумал: странно как-то. Рот улыбается, а глаза – нет, только по сторонам бегают. Как белки бешеные. А дальше, значит, он мне и говорит: хочу, дескать, у тебя комнату снять. Кошелек свой развязывает и высыпает на стойку монет эдак десять, да все серебром, да не обрезанные, да полновесные, я проверял. Они, монеты эти, и сейчас у меня, можете убедиться.
– Здесь за одну такую можно неделю жить, – тихо пояснил мне Делонг. Седрик при его словах отчаянно закивал:
– Ну да, ну да! Я еще ему говорю: ты, добрый человек, не иначе как сослепу серебро с медью попутал, вы ничего такого не подумайте.
– А он?
– Он-то? Он так странно засмеялся, опять одними губами, и невесело совсем, и говорит: всё верно, хозяин, оставь себе. Тебе они, говорит, теперь больше меня нужны, во как! А глаза так и бегают, как белки бешеные.
Хозяин перевел дух и вновь промокнул передником лоб.
– Только я, значит, хотел сынишку крикнуть, чтобы комнату ему показал, человек этот и говорит: а что, хозяин, повар твой сейчас здесь? И зачем ему только повар понадобился, ума не приложу? Ладно, за такие-то деньжищи… Здесь, говорю, куда же ему деваться. На кухне, покушать добрым людям готовит. А он мне: кухня-то у тебя где? Хочу повару специальный заказ сделать, лично. Я сначала хотел сказать, что не принято у нас посторонних на кухню пускать, а потом думаю: вдруг обидится и серебро свое назад потребует? Не съест же он Пиррона моего, в конце концов. И показал, а дальше…
– А дальше помолчи, раз тебя там не было, – перебил разошедшегося Седрика Делонг. – Твоя очередь, Пиррон.
В отличие от хозяина «Леопарда», повар обладал звучным баритоном, да и говорил он медленно, даже с достоинством:
– Я, господа, тогда как раз курицу потрошил. Тут открывается дверь и входит этот самый человек. Я и рта раскрыть не успел, а он спрашивает: а что, повар, ножи у тебя острые? От такого вопроса я, прямо скажем, опешил слегка, потом отвечаю: нормальные ножи. Он засмеялся и говорит: это хорошо. Берет с разделочной доски тот самый нож, которым я курицу резал, как был, немытый, и втыкает себе в горло. Кровь – фонтаном! Я к нему подскочил, да куда там, он уж и не дышит. Ну, я к Седрику, он сына за стражей послал, а больше мне рассказать и нечего. Прибежали, всех постояльцев наших из комнат выселили, дом оцепили…
– Хорошо, спасибо. Вы свободны. Если что-нибудь еще вспомните – дайте мне знать, – махнул рукой Делонг, и пара удалилась: хозяин – с нескрываемым облегчением, повар – что-то недовольно бурча под нос. Подождав, пока оба скроются за дверью, глава Алого Ордена встал и обратился ко мне:
– На счастье, сынишка Седрика встретил по дороге двух членов нашего Братства, поэтому я уже через час знал о случившемся. Удачным было и то, что по дороге к вам я встретил Фрэнка.
– Возможно, ты сочтешь меня тугодумом, но я всё еще не вижу связи между случившимся и тем, что это вызвало такое твое внимание, – пожал плечами я.
– Сейчас увидишь. Пошли.
Мы поднялись на второй этаж, и Делонг распахнул третью от лестницы дверь.
На постели, стоящей посреди комнаты, лежало тело, укрытое чьим-то коричневым шерстяным плащом. На уровне горла убитого плотная ткань заметно пропиталась кровью, сделавшей ее почти черной. Повинуясь приглашающему взгляду Высшего, я подошел к трупу, откинул полу плаща с его лица. И отшатнулся.
На меня смотрели мертвые глаза моего верного слуги Кольны.

Герб. Наследник

Широка долина, лежащая в дне пути от Ардкерра между двух рек, что зовутся Калланд и Гласе Круйн. Маг Окайн, имя ей – Долина Стона, а отчего – нетрудно сказать. Говорят предания, что от самого сотворения Четырьмя Пределов бессчетное число раз обагрялась эта земля горячей кровью мужей, что скрещивали оружие в бранной потехе. И еще говорят: ночью, когда туман с рек затопляет долину и стирает грани между мирами живых и мертвых, слышны любому стоны погибших в поединках много веков назад и причитания безутешных жен. И всё же не раз и не два еще будут приходить сюда бойцы, чтобы вновь и вновь поить землю Маг Окайн кровавым напитком битвы…
Выехав из Ардкерра чуть свет, мы остановили коней лишь глухой ночью. Долина Стона лежала перед нами, но, чтя традиции, мы не стали разбивать на ней свой лагерь. Знают все – не то место Маг Окайн, чтобы спать там, если сон этот не вечный. И лишь когда сгинул туман, прояснились небеса и весеннее солнце залило всё вокруг, безжалостно растапливая последний грязный снег, наш маленький отряд ступил на землю поединков. Всего девять было нас: Гуайре, Бранн, его младший брат Арт, Илбрек, Сиге и Туан – его возница, а еще – судьи – по одному человеку из рода Заики и Лоннансклеха и я сам – Коранн Луатлав из рода Сильвеста Кеда, Ард-Ри.
Еще перед отъездом по просьбе старого друга позволил его сыну взять на время битвы мою собственную колесниц и запрячь в нее двух коней, что были гордостью Ардкерра: Рыжего из Эората – свадебный подарок Ронана Светлого – и гнедого, прозываемого Крыло Бури. С поклоном принял юноша мой дар, вот только от услуг Гайдиара-возничего наотрез отказался. Не желал гордый Бранн, чтобы в случае его победы говорили люди: победил сын Гуайре Менда только из-за мастерства возничего Ард-Ри, вот и поставил править колесницей своего брата. Поставил – и не прогадал. Хоть и молод годами Арт, но имя его уже на слуху у всех в Ардкерре. Многие говорят, что родился он, стоя на колесе и с поводьями в руках, как некогда и его отец.
Впрочем, и возница Сиге немногим уступит Арту. Умел он и отчаян, вот уже три года правит упряжкой старшего сына Лоннансклеха, с тех самых пор, когда тот впервые взял в руки боевое оружие и был назван мужчиной. Глядя на Сиге, проверявшего свое снаряжение, я невольно подумал: хоть и не отец его выйдет против Бранна, но всё же очень тяжело будет юноше. Не по годам высок и широкоплеч сын Илбрека, воистину по праву носит он свое гордое имя. Говорят люди, что уже два раза по девять мужей сразил Сиге, неудержимый и яростный в битвах, как и его славный отец. И разве не он с другим сыном хозяина Дун Фэбар победил на пиру множество славных бойцов, а ведь среди них были и члены моей личной дружины, все – могучие воины, не чета сыну Менда. Да-а, чего уж там говорить! Ныне – всё на ладонях Четырех, да не оставят Они нас своей милостью! И свершится то, что должно свершиться.
Перед началом поединка я и прочие судьи внимательно осмотрели колесницы, упряжь, коней и оружие бойцов. Нет, всё в порядке. У каждого – по четыре острых дротика, прочный щит и разящий меч, колесничие же традиционно безоружны, не считая короткого ножа. Таким в мгновение ока можно рассечь запутавшуюся упряжь.
Что ж, пора начинать.
Я взмахиваю рукой, и возницы криками и ударами бичей посылают коней в разные стороны. Полетели комья влажной земли вперемешку с талым снегом из-под копыт, двумя стремительными птицами разлетелись колесницы по широкой груди Маг Окайн. Остановились. Развернулись. Понеслись навстречу друг другу. Встретились на середине равнины, впритирку – ось к оси, борт к борту, – вновь разъехались. Вновь остановились на мгновение.
И начался поединок.
Нам, сидящим вдалеке, невозможно было разобрать всех деталей, но это было и не нужно. Главное видели все.
Первый обмен дротиками произошел почти сразу же, еще издалека. Никто из противников и не рассчитывал покончить с врагом одним ударом, они лишь проверяли себя и друг друга. Брошенный Сиге дротик лишь царапнул волнообразным острием по борту колесницы сына Гуайре, а вот Бранн и вовсе поспешил: его оружие даже не долетело до врага и упало на землю в нескольких шагах и значительно левее. Обернувшись к Илбреку, я заметил, как тот в усмешке оскалил крепкие белые зубы. Как и ожидалось, его сын начал бой куда удачнее.
Тем временем колесницы снова разъехались в разные стороны.
– Готов поспорить с любым, что Сиге убьет мальчишку не позднее, чем третьим дротиком! – громогласно предложил Лоннансклех, но ему никто не ответил. Лишь Гуайре чуть слышно скрипнул зубами, не отводя глаз от происходящего на равнине.
Во второй раз сражавшиеся метнули дротики с куда меньшего расстояния, да и прицел у обоих был точнее. Сиге ловко отбил оружие противника щитом, и лезвие, скользнув по выпуклой кованой бляхе в его середине, отлетело прочь. Бранну же повезло меньше: он едва успел в последний момент заслониться своим щитом, и дротик, пущенный мощной рукой сына Илбрека, пробил его самую втулку наконечника засев в древесине и, похоже даже слегка ранив юношу. В любом случае теперь сын Гуайре остался без щита и уже этим уступал своему противнику.
– Готов! – прокомментировал сияющий Лоннансклех когда колесницы разъехались в третий раз. – Во имя Всеблагих, как жаль, что никто не согласился со мной поспорить! Впрочем, не могу вас в этом упрекнуть.
– Ты пьешь несваренное пиво из невыкованной чаши, могучий Илбрек! – с укоризной обратился к нему я. В ответ правитель лишь недоуменно пожал плечами:
– Быть может, господин мой, быть может. Но клянусь Четырьмя, ноздри мои уже ощущают его аромат!
Я заметил, что при этих словах все, кроме мрачного Гуайре, согласно закивали. Да и сам я понимал, что победителем из этого боя скорее всего выйдет Сиге, как бы мне ни хотелось обратного.
Когда колесницы вновь приблизились друг к другу на расстояние броска, первым начал Бранн. То ли его разгневала потеря щита, то ли юноша смутно чувствовал, что большинство симпатий на стороне противника, но на этот раз его бросок был страшно силен и точен. Жало дротика скользнуло по борту колесницы Сиге и глубоко вонзилось ему в правое бедро. Сразу же после этого, повинуясь команде Арта, мои кони совершили хитрый обманный маневр, и ответный дротик раненого сына Лоннансклеха пролетело мимо. Победно закричав, возничий Бранна круто развернул колесницу и устремился прочь, но тут произошло то, чего никто из нас не ожидал.
Вместо того чтобы также развернуться, колесница Сиге, направляемая твердой рукой Туана, устремилась в погоню. Когда она приблизилась на расстояние броска, сын Илбрека заревел так, что его расслышали даже мы, и поднял свой последний дротик.
– Нет! – одновременно воскликнули все мы, кроме Лоннансклеха, но в этот момент оружие уже ушло в полет и вонзилось в спину Арта с такой силой, что наконечник вышел у юного возницы из груди. Победно расхохотавшись, Сиге выкатил из ножен меч.
– Останови их! – закричал страшным голосом Гуайре. Как ни странно, его поддержал не только родственник Менда, но член рода Аррайд:
– Это не по правилам!
– Сражаются только воины, а не возницы!
– Чепуха! – проревел Лоннансклех. – Мой Сиге вовсе не хотел убивать мальчишку, колесницу просто швырнуло в сторону. Господин мой, поединок должен продолжаться до конца, кто бы ни победил!
Я вопросительно взглянул на своего старого друга и увидел в его глазах непередаваемую боль.
– Возможно… Возможно, могучий Илбрек прав, господин. Такое случалось и раньше. И в любом случае всё закончится раньше, чем кто-то из нас успеет вмешаться.
Я понял, что Гуайре уже почти смирился с тем, что вскоре будет хоронить обоих сыновей.
Между тем поединок близился к завершению. Сиге и Туан с каждым мигом нагоняли противника, и возница сына Илбрека уже пристроился справа от колесницы Бранна, чтобы дать своему господину беспрепятственно нанести верный удар. Тому же удалось перехватить поводья из мертвой руки брата, но на это, как и на предыдущий поворотный маневр, ушло слишком много времени. Лишившись напарника, юноша теперь должен был выбирать, что ему делать: править лошадьми или обороняться. Он, судя по всему, понимал, что не успеет развернуть колесницу, чтобы оказаться лицом к настигающему его врагу, но и править лошадьми, повернувшись к ним спиной, чтобы отразить атаку, было выше человеческих возможностей. К тому же Сиге надежно прикрывал борт колесницы и его большой щит, и поразить его оставшимся дротиком было практически невозможно, а меч в такой ситуации был и вовсе бесполезен.
Затаив дыхание, мы все не сводили глаз с двух колесниц и с каждым ударом сердца расстояние, разделявшее их, неумолимо сокращалось.
– Похоже, твой сын хочет вынудить Сиге зарубить его со спины, безоружного, и тем самым лишить половины славы, о Менд! – презрительно фыркнул Илбрек, наблюдая за тем, как Бранн с обреченностью нахлестывает коней.
– Ему не привыкать бить безоружных в спину!
Не успел гневный ответ сорваться с уст Мак-Аррайда, как вновь случилось неожиданное.
Правый в упряжке Туана конь уже поравнялся мордой с бортом колесницы Бранна, и тут юноша, выбрав в кулаке слабину, резко дернул на себя натянувшиеся поводья, одновременно опрокидываясь на спину и что есть силы упираясь ногами в борта. Мои отлично вышколенные кони, повинуясь команде, резко сбросили скорость, и смертоносное лезвие меча Сиге лишь со свистом распороло воздух в том месте, где еще миг назад была шея противника. В следующую минуту колесницы уже поменялись местами, и тут Бранн рывком поднялся на ноги, сжимая поводья левой рукой, а правую занося назад.
– Это тебе за Арта!
Одновременно с отчаянным криком, сорвавшимся с его губ, с руки юноши сорвался дротик, закаленный наконечник которого вонзился в спину ошеломленного Сиге, похоже, перебив позвоночник.
Взмыленные кони еще мчались по равнине, никак не желая подчиняться отчаянным усилиям людей, а все мы уже скакали им навстречу.
И всё-таки не успели.
Бранн спрыгнул на землю и с мечом в руке побежал к остановившейся чуть поодаль колеснице врага, на дне которого опасно раненый Сиге, весь в крови, обильно струящейся из двух глубоких ран, тщетно пытался подняться. Побледневший Туан загородил победителю дорогу. Бранн что-то повелительно крикнул, но возница лишь покачал головой и его рука легла на рукоять бесполезного сейчас короткого ножа за поясом. Яростно расхохотавшись, юноша взмахнул мечом.
Раз, другой…
Когда Гуайре с трудом остановил коней, всё уже было кончено.
– Это тебе дар от меня, сын Аррайда!
Отрубленные головы Сиге и его возницы покатились, подпрыгивая, и замерли у самых копыт коней Илбрека.
В мгновение ока тот уже был на земле, с занесенным для удара мечом. Бранн отступил на шаг назад и поднял свое оружие.
– Сначала – сын, потом – отец!
Я чудом успел подбежать к сыну Аррайда и перехватить его руку, тогда как родич обхватил его за пояс. Гуайре и член его рода схватили Бранна.
– Стойте! Властью Ард-Ри приказываю – уберите оружие!
– Я требую справедливости, о повелитель! – прорычал Илбрек, пытаясь высвободить из моего захвата руку с мечом.
– И она не заставит себя ждать! Повторяю: оружие в ножны!
– Подчиняйтесь приказу Ард-Ри, если не хотите оказаться вне закона! – возвысил голос Менд, не выпуская сына.
Я с тревогой думал, что будет, если бешено вырывающийся Илбрек не подчинится, но, к счастью, до этого дело не дошло. Воин кинул на Бранна ненавидящий взгляд, немногим приветливее посмотрел на меня, а потом мышцы его расслабились. Сын Гуайре заставил ждать себя несколько дольше, но и он в конце концов подчинился. Подождав, пока оба уберут мечи в ножны, я обратился к Лоннансклеху:
– Теперь я готов выслушать тебя, славный Илбрек.
Всё еще тяжело дыша от переполнявшей его ярости, сын Аррайда заговорил:
– Господин мой и повелитель! Я клялся, что не буду мстить этому человеку, если он в честном бою сразит моего сына. Сиге пал, и клятва моя нерушима. Но подлое убийство безоружного Туана – члена рода Аррайд – не должно остаться не отмщенным. Здесь и сейчас, при свидетельстве всех этих людей и Четырех, я прошу и требую у тебя, Ард-Ри: выдай мне убийцу, или же я объявлю кровную месть всему его роду и любому, кто возьмет его под свое покровительство!
– Ты смеешь угрожать тому, кому совсем недавно давал клятву верности?! – вспыхнул Гуайре, но я резким жестом заставил его замолчать и обратился к Бранну:
– Как посмел ты, воин, нарушить закон и сразить безоружного возницу, ничем тебе не угрожавшего?
– Это право дал мне Сиге, убивший Арта, моего брата, который также не угрожал ему! – дерзко ответил юноша, глядя мне в глаза. – Смерть за смерть – так гласят наши законы. А кроме того, Туан Мак-Аррайд стоял между мной и трофеем, принадлежавшим мне по праву победителя.
Бранн жестоко усмехнулся и добавил:
– По крайней мере Туан умер, глядя в лицо своей смерти.
– Издеваешься, щенок! – вновь потянулся за мечом Илбрек, но я вовремя накрыл его руку своей.
– Тихо! Слушайте все мое решение! Какими бы мотивами ни было вызвано преступление, оно остается преступлением. И свершилось оно на моей земле и в моем присутствии. Так ли это, достославные мужи?
Нестройный гул был мне ответом.
– Хорошо. Признаете ли вы меня, своего Ард-Ри, верховным судией Предела в отсутствие Уст Четырех?
– Признаем, повелитель, – ответил за всех представитель рода Аррайд, игнорируя яростные взгляды, которые бросал на него глава его рода. – Нетрудно сказать: ты, и только ты, должен вынести решение по этому делу.
Я слегка перевел дух.
– Да будет так. Ныне я повелеваю преступнику сложить оружие и дать мне клятву не пытаться бежать и принять любое мое решение.
– Я клянусь, повелитель, – хмуро ответил Бранн.
– Хорошо. Мы возвращаемся в Ардкерр, чтобы достойно проводить в последний путь павших. Всё время, пока будет идти тризна, ты, Бранн Мак-Менд, проведешь в подвале, связанный и под стражей. Когда же народится новая луна, я призову тебя и всех присутствующих на суд и ты встретишь свою судьбу. Да свершится воля Четырех! Связать его!
– Да свершится воля Четырех! – откликнулись эхом все присутствующие.
Илбрек напоследок смерил меня взглядом, потом кивнул члену своего рода, доселе молча стоявшему чуть в стороне, они уложили в колесницу Сиге головы погибших, рядом с телами, а потом хлестнули лошадей и ускакали.
Совсем невеселым было наше возвращение в Ардкерр. Ни юный преступник, ни его отец за всё время пути не проронили ни слова, я тоже не был расположен к разговорам. В моей голове птицами в силке бились тревожные и тяжелые мысли.
Как мы ни торопились, но Илбрек всё же прибыл в Ардкерр первым и, судя по всему, успел переговорить с членами своего рода. Казалось, сам воздух в крепости был тяжелым и душным, как перед грозой. Ни радостных кличей, ни песен, ни пира – молча, настороженно встречал Ардкерр возвращение своего владыки.
Сразу же по возвращении я приказал запереть Бранна в подвале под холмом, чтобы показать всем – мое решение остается в силе. Впрочем, тому была и еще одна причина: теперь я вряд ли мог довериться членам рода Илбрека, хотя и сомневался, что они отважатся открыто нарушить волю Ард-Ри и пролить в его доме кровь.
Как бы там ни было, ночь прошла без происшествий. Следующий день, прошедший в приготовлениях к погребению, тоже. Правда, люди Илбрека всё это время держались особняком, были хмурыми и неразговорчивыми, но, к моему облегчению, и только. Они наотрез отказались хоронить павших здесь, но поскольку путь на север весьма и весьма не близок, тела Сиге и Туана были с великими почестями сожжены, прах тщательно собран и смешан в одном сосуде, чтобы упокоиться на родине, под высоким курганом.
Итак, наступил день суда. Вряд ли был в Ардкерре хотя бы один человек, который остался в то утро дома, и даже большой зал Грианнана не смог бы вместить всех желающих. Поэтому, по совету Гуайре, с которым мы провели вместе бессонную ночь, слуги разбили шатры у подножия Бруг-на-Сиур, сразу же за стенами крепости.
Сидя на троне, поставленном на возвышении, я обозревал море голов. Вот Мев, жена Гуайре – веселая толстушка с вечными морщинками от смеха в уголках глаз. Я увидел ее – и не узнал. Глаза женщины покраснели от слез, горе придавило ее, сгорбило, покрывалом набросило на плечи лишний десяток лет. Только что похоронив одного сына, она, кажется, уже смирилась с потерей второго.
Вот люди Илбрека, – как и прежде, держатся особняком и – я предпочел бы не видеть этого – все вооружены до зубов. А вот и сам Лоннансклех. Воистину, сегодня я видел Черного Орла Гор: настороженного, насупившегося, в темных одеждах. Даже шлем, браслеты и наконечник копья его не сияют как обычно, а лишь тускло поблескивают. Стоит, нервно покусывая ус, ногой чуть притоптывает и на меня глядит.
Неотрывно.
В который раз я спрашивал себя: правильно ли я поступаю? Во имя старой дружбы и личных симпатий я собирался нанести обиду могущественному роду Аррайд и прекрасно понимал, скорее небо с землей поменяются местами, чем Илбрек забудет ее. Зная мстительный характер Лоннансклеха, можно было ожидать самого худшего, вплоть до развязывания войны. Я не сомневался, что все мои люди без исключения и без того не слишком-то любившие Мак-Аррайда, поддержат решение своего владыки, и именно это угнетало меня больше всего. О Четыре, всевидящие и всезнающие! Вправе я обмануть их доверие, ввергнуть порученный мне Вами Предел в кровавую распрю? Да еще, ко всему прочему, Лаурик Мудрый, который мог бы разрядить обстановку, отсутствовал, и я даже не представлял, когда он вернется.
И вместе с тем я прекрасно понимал, что, доведись мне возможность пересмотреть свое решение, я бы вновь поступил так же.
Гуайре поднял руку, и гул голосов моментально сошел на нет. Лишь ветер шелестел полами плащей, да где-то в вышине пронзительно и отрывисто кричал охотящийся ястреб. Что ж, пора.
– Приведите преступника!
Толпа поспешно расступилась, и четыре воина вывели Бранна.
Сегодня утром ему впервые развязали руки, позволили вымыться и накормили, но всё равно видно было, что каждый из проведенных под замком дней показался Бранну вечностью. По традиции пояс преступника оттягивал меч – знак того, что перед нами стоит взрослый мужчина и полноправный член рода, – а одежды белели только что выпавшим снегом – цветом смерти. Похоже, юноша нисколько не сомневался в том, каким будет приговор. Но глядел он смело, а голос его, когда он обратился ко мне с приветствием, почти не дрожал.
Сидящая рядом со мной Этайн едва слышно всхлипнула и этот тихий звук вывел меня из раздумий. Всё. Решено.
Я встал и твердыми шагами приблизился к преступнику. Остановился. И вновь тишина сгустилась настолько, что ее, казалось, можно было резать ломтями, как сыр. Голос мой показался мне странного глухим, словно звучал из глубокого колодца:
– Бранн, сын Гуайре Менда, давал ли ты мне клятву Воина, как своему Ард-Ри и господину?
– Да.
– Твой меч.
Когда юноша протянул мне оружие рукоятью вперед я поднял клинок у себя над головой и провозгласил:
– Я, Коранн Мак-Сильвест, прозываемый Луатлав, Ард-Ри Западного Предела, ныне и навечно возвращаю тебе твою клятву.
Меч упал под ноги стоящему передо мной Бранну.
В гробовом молчании я принял у стоящего наготове слуги мех с пивом, а потом наклонился и собрал немного влажной, жирной земли. Вновь подошел к Бранну, который так и стоял всё это время, не шелохнувшись.
– Воин, я отказываю тебе в своей воде, – на меч пролилась струя пива, – земле, – сверху упала горсть земли, – и защите, и в том беру в свидетели Четырех!
Я замолчал, и вперед выступил Гуайре. Вытащив кинжал, он наискось полоснул себя по левой ладони и, подойдя к сыну, окропил его голову.
– Кровь смывает кровь! – твердо провозгласил он, не отводя глаз. – Ныне и навсегда я, твой отец, и весь мой род отрекаемся от тебя.
И вновь наступил мой черед.
– По возвращении в Ардкерр приказываю содержать этого человека под стражей до тех пор, пока последний воин доблестного Илбрека Мак-Аррайда не покинет мой дом. На следующий день изгнанник волен уйти, куда пожелает, взяв с собой лишь свое оружие и пищи на три дня пути. И любой, кто с этого момента застанет его в землях Ард-Ри, может беспрепятственно пролить его кровь. Роду же Аррайд и лично тебе, славный Илбрек, я лично уплачу эрик за погибшего Туана. Я, Ард-Ри, сказал!
– Как понимать твои слова? – сверкнув глазами, спросил глава рода Аррайд.
– Как окончательные, – твердо ответил я.
– Разве не слышал ты моей клятвы? – В голосе Илбрека ясно различались угрожающие нотки, и меня обуял гнев.
– Слышал. Ты поклялся, что объявишь от лица рода Аррайд кровную месть роду убийцы и любому, кто окажет ему покровительство. Во имя Четырех, сдается мне, что это ты плохо расслышал мои слова! У преступника отныне нет рода, и если кто-нибудь, зная о решении Ард-Ри, посмеет приютить его, то ты и твои люди вольны поступать так, как вам вздумается.
– Я говорил не об этом! Неужели же из-за дружбы с Гуайре Мендом ты презрел справедливость, олицетворением которой являешься в Пределе?
Доселе молчавший член рода Гуайре поднял голову:
– Не забывайся, сын Аррайда! На что ты намекаешь?
– Помолчи, пес, я говорю не с тобой! – Илбрек не скрывал раздражения и презрения. – И я не намекаю, а говорю прямо: Ард-Ри поступил недостойно! Он своим решением защитил преступника от заслуженной кары и тем самым нанес жестокую обиду всему моему роду!
Стараясь не дать гневу, душившему меня, вырваться на волю, я процедил сквозь зубы:
– За свои слова и дела я, как Ард-Ри Предела, несу ответственность лишь перед Четырьмя и Лауриком Искусным – Их Устами. Когда Мудрый вернется, ты, Лоннансклех, имеешь полное право заявить ему о несогласии с моим решением. А до тех пор оно останется неизменным. Юный Бранн в приступе ярости совершил тяжкий проступок и поплатился за него, но я не позволю роду Аррайд травить на своей земле доблестного воина, точно дикого зверя! И еще…
Тут моей руки коснулось что-то легкое, как крыло бабочки. Этайн. Она поманила меня пальцем и, когда я наклонился, еле слышно прошептала несколько слов.
О Всеблагие! Благодарю Вас! Вы послали мне жену, с мудростью которой не сравнится никто, за исключением раз что Ваших Уст!
– Тихо, славные воины! – громко провозгласил я, подняв руку. – Я еще не закончил!
Гуаре повторил мои слова. «Что ты задумал?» – с тревогой вопрошали глаза моего побратима. В ответ я ободряюще улыбнулся и продолжал:
– Суд окончен, но у нас есть еще одно дело. Помните ли вы, о мой народ, гейс, что взял я на себя, став Ард-Ри?
Люди ответили нестройным гулом.
– Упомню! – проревел Илбрек. – Ты клялся, что я ни в чем не встречу в твоем доме отказа. Сегодня мы покинем Ардкерр, но прежде я прошу и требую голову этого человека!
– Он прав, прав! – зашумели вокруг.
– Тихо, достойные! Дайте мне закончить! О брат мой Илбрек! Я не могу отдать тебе то, что мне не принадлежит. У меня более нет власти над этим человеком. Если желание твое оставить нас твердо, я не буду ему препятствовать. Доблестный Гуайре распорядится, чтобы вам приготовили припасы в дорогу и богатые дары.
Торопясь, как бы Мак-Аррайд вновь не перебил меня, я продолжал:
– Когда же я говорил о своем гейсе, то имел в виду совсем другое. Помните ли вы, что поклялся я пред лицом Четырех принять и простить любого изгнанника, который придет ко мне с такой просьбой. Помнишь ли ты?
Бранн поднял голову и еле слышно прошептал:
– Да?
– Хочешь ли ты получить прощение из рук Ард-Ри?
– Да.
Тогда я вынул из ножен свой собственный меч и протянул его рукоятью вперед со словами:
– Прими этот меч, а с ним – мою защиту и покровительство. Отныне и навсегда имя тебе – Бранн Мак-Сильвест, враги твои да станут моими врагами, а друзья – моими друзьями. Да будет так!
Последние мои слова потонули в громовых криках восторга. Воины хлопали, кричали, били мечами по щитам. Людей Илбрека было слишком мало, чтобы на их негодование хоть кто-то обратил внимание.
Я вновь поднял руку, но теперь, даже с помощью Гуайре, мне с трудом удалось добиться относительной тишины.
– Как я и обещал, вот эрик за погибшего.
Я хлопнул в ладоши, и два воина внесли шкуру водяной собаки, доверху насыпанную чистым золотом, а еще один – изукрашенный жемчугом и рубинами меч и так же богато отделанный шлем. Всё это они сложили у ног Илбрека. Теперь все ждали его ответа. И он не заставил себя упрашивать.
– Благодарю тебя, о Ард-Ри, – начал северянин, выплевывая слова, словно выбитые зубы. – Я приму от тебя дорожные припасы. Всё же остальное ты можешь оставить себе!
Отказ от даров хозяина расценивался как оскорбление. Воины, окружавшие меня, гневно зашумели, кто-то даже схватился за меч, но я в который раз поднял руку, призывая к тишине.
– Что ж, это твое право. Как Ард-Ри я прощаю нанесенную тобой обиду и не буду настаивать.
– Ха! Склоняюсь перед твоей милостью, Мак-Сильвест! Ты также благороден, как и твой предок, которым ты столь кичишься.
Сын Аррайда отвесил мне явно издевательский поклон и добавил:
– И так же несправедлив!
Повсюду послышались гневные призывы закрыть ворота крепости, схватить непочтительного гостя, разоружить его людей и не отпускать без выкупа. Наконец, все некого успокоились, и я вновь заговорил:
– Тебе стоит благодарить Четырех и мой гейс, Илбрек Мак-Аррайд. Если ты сказал всё – убирайся!
– Осталось сказать лишь одно, Луатлав. Здесь и сейчас объявляю, что отныне род Аррайд и все древние и благородные роды гор, избравшие меня своим главой, отказывают тебе во всякой поддержке и повиновении. Знай: если хотя бы один твой союзник преступит границы моих владений, его встретят с оружием в руках. У меня достаточно всего необходимого, чтобы смело бросить тебе вызов и доказать любому в Западном Пределе, какую ошибку совершили Мудрый и все достойные мужи, сделав тебя, вероломного убийцу и лицемера, Ард-Ри!
Лоннансклех окинул взглядом зал, задержал взгляд на сидящей рядом со мной Этайн и прищурился:
– Правда, есть эрик, который я принял бы от тебя, Мак-Сильвест, – женщина, что сидит рядом с тобой. Отпустишь ли ты ее со мной на север? Думаю, нет. Что ж, только это сокровище из всего твоего имущества пока недоступно для меня. Но если будет на то воля Четырех, его я возьму сам! Прощай!…

Голова. Мудрый

Поздний вечер. Небо затянуто густыми тучами, словно зал – тяжелыми бархатными портьерами. Сквозь эту мрачную, холодную, влажную завесу не проникнуть слабому свету звезд. Лишь молодая, только что народившаяся луна время от времени, будто через силу, проглядывает сквозь прорехи, проделанные свежим ветром. Цедит нехотя вниз холодный свет, так отличающийся от живого, теплого оттенка уличных фонарей. Серебрит городские башни и стены домов, выложенные из светлого камня. Насмешливым взглядом провожает фигуру, скользящую неслышно по улицам, будто плывущую над мощеными мостовыми. Те немногие жители Львиного города, для которых ночами жизнь только начинается, провожают идущего опасливым взглядом. Им ли – ворам и грабителям, продажным женщинам и наемным головорезам – не знать таких повадок? Не суметь с первого, будто невзначай брошенного взгляда распознать куда более опасного, чем они сами, хищника? С таким связываться? Нет, благодарим покорно! Хоть коротка и полна лишений жизнь, посланная нам Всеблагими, но самый последний нищий-калека не спешит с ней расставаться, по-волчьи зубами вцепляется.
Но – чу! В начале площади мелькают огни факелов, слышится приглушенный расстоянием топот и позвякивание металла. Ночной патруль. Миг – и быстрее ночных мотыльков в темной комнате, где неожиданно зажгли лампу, разлетелись темные тени по сторонам. Слились с камнем и деревом построек. Задержали дыхание. Затаились.
Лишь один человек, с головы до ног закутанный в темный плащ, всё так же продолжает свой путь. Ни на кого не обращает внимания, никого не боится. Всё видит и слышит. А вот и патруль – четыре гвардейца. Зорко осматриваются по сторонам, бдительно охраняют покой сограждан, высоко и гордо поднимают вверх смолистые факелы, освещая дорогу. Пусть знают жители славного Лайдора: хоть и простые солдаты идут, пусть и не отмечены их лица мечами алыми, но никакому злоумышленнику спуску не дадут.
Но вот гвардейцы замечают целеустремленно идущего им навстречу позднего путника и чуть замедляют шаг. Офицер уже и руку поднял было, чтобы остановить да расспросить, но подумал немного – и обратно опустил. И вправду, что этакого? Идет себе человек по своим делам, спокойно, не таится. Ну и пусть себе идет с благословением Четырех! Сразу же видно – не разбойник, не пьяница бездомный. Просто засиделся допоздна в кабачке или у друзей, а может, на свидание с красавицей торопится. Поэтому и лицо свое капюшоном плотным прикрыл, чтобы даму ненароком не скомпилировать. А может, просто от холода. Свежи, ох свежи нынче ночи! Когда еще до настоящего, не обманного тепла доживем? И доживем ли? Э-эх, служба солдатская! Левой, правой…
Проходит патруль мимо, и путник останавливается, зачем-то смотрит стражникам вслед, потом тихо, приглушенно тканью капюшона смеется, подняв вверх голову, и под луной, в который раз проглянувшей сквозь рваное одеяло облаков, что-то ярко взблескивает на миг.
Серебром.
И вновь вперед, легко и стремительно. Куда это он, интересно? Прав ли офицер гвардейский? Может статься, что и прав. Ни дать ни взять, держит человек путь прямо к гостинице «Алмазная шпора». Ага, а вот и свет на втором этаже, через окно зашторенное пробивается. Уж не гостя ли позднего там ждут? Останавливается человек, капюшон поправляет. На окно смотрит. На свет яркий.
Ох и яркий! Сразу видать: не одна свеча, не две – добрая дюжина горит в тяжелом бронзовом канделябре. Дорогие свечи: длинные, толстые, из чистого воска отлитые. Такие всю ночь гореть будут – и до половины не сгорят. Уже по этому понятно – обеспеченные люди в комнате живут, раз такое себе позволить могут. Да и сама комната не из дешевых, а гостиница и вовсе – третья во всём городе. Дом большой, трехэтажный, каменный, богато деревом резным украшенный, дорогой муравленной черепицей крытый. Внутри – тоже дерево отполированное, душистым воском натертое; бронзовые светильники на стенах начищены так, что глазам больно; лестница – сплошь деревянное кружево, непонятно как в воздухе держащееся, ковровой дорожкой застеленное; в зале – тоже ковры: и на стенах, и на полу; колокольчик дверной – и тот из чистого серебра отлит! Всё в гостинице хорошо, вот только название подкачало. Почему? А где ты, сударь мой, алмазные шпоры видел. Это как же надо лошадей не любить, чтобы такие к сапогам прицепить?!
Впрочем, нашего хозяина сей факт не смущает нисколько. Может, потому, что он – купца богатого наследник, не желавший по стопам папенькиным пойти, шпоры эти отродясь не надевал. Зато знает наверняка – алмаз золота куда как дороже и блестит ярче. Ну и опять же, от золота этого в названиях деваться некуда, всё сплошь золотое – от тарелок до поросят! И что? А ничего! Попробуй-ка, удержи эдакого «Золотого поросенка» надолго в памяти. То-то. А прознеси-ка «Алмазный поросенок»? Правильно, и того хуже. Вот поэтому и «шпора», поэтому и «алмазная». И красиво, и звучно, и запоминается хорошо. Внушает, одним словом. А раз внушает, то нечего тут зубоскалить! Нужна комната – пожалуйста, нет – проваливай! Ишь, ходят тут всякие… критики…
Посреди комнаты со свечами – большой дубовый стол. Глянь-ка, и впрямь дорогая комнатка: на столе – скатерть. Белоснежная, тяжелая от крахмала. И цветы опять-таки в красивой вазе глиняной, почти что новой. Подумаешь, чуть-чуть горлышко отбито! Не выбрасывать же из-за такого пустяка хорошую вещь. Она, между прочим, восемь медяков стоит. Ну ладно, ладно. Семь. Семь, говорю! Где ты сейчас такую красоту за пять купишь? Ну и что, что видел! Сам же говоришь: у сельского гончара. В городе, тем более в таком большом, как наш славный Лайдор, жизнь завсегда дороже. Вон даже цветы жена хозяйская сама выращивает на заднем дворе, чтобы лишний раз не тратиться. И хорошие, между прочим, цветочки. Свежие, ароматные, только сегодня срезанные. Что говоришь? Согласен, согласен. Само собой, роскошь и излишество. Только у них, у богатых, свои причуды. Хочет цветочки понюхать – пусть нюхает на здоровье, нам не жалко. Они, между прочим, как и эта скатерть, в стоимость комнаты входят.
А денег у них полно. Тут не серебром – золотишком пахнет – точно говорю. Тот, что с бородой, у них за главного. Богатый – ужас, а говорит как! Будто ты не человек даже, а так – пыль мелкая под сапогами. Да я и сам не слепой, важного человека в любой толпе различу. Этот-то, поди, к одному из Высоких Домов принадлежит. Точно, кажись, я его в том месяце в свите самого Невора видел. Да чтоб мне с места не сойти! Или Невора, или Деметрия. Или еще кого-нибудь из Дома Стоящего Льва… Ну, да не важно! Ты лучше сюда слушай: тот, что второй – его еще Фрэнком зовут… ну да, который вечно в шлеме. Я его давеча на улице встретил, а рядом шел – ни в жизнь не поверишь – сам Делонг! Ну, спросил! Какой у нас Делонг в городе? Да, тот самый. Нет, не почудилось. Да чтоб у меня язык отсох, если вру! И так они по-приятельски беседовали, что я сразу понял: ох, не простые постояльцы. Тут у них еще третий есть, Кольна. Нет, тот свой парень, простецкий. Так он мне как-то за стаканчиком рассказал, что его хозяин – о-го-го какой человек, а Фрэнк этот – его телохранитель. Ух, говорит, и рубака! Человек сорок на тот свет отправил. Или пятьдесят. Конечно, приврал, я и сам понимаю, а всё же, как я после этого на телохранителя гляну – мороз пробирает. Почему-то кажется, что он вот-вот меч свой выхватит и… Душегуб, одно слово – душегуб. А может, и в розыск объявлен. Я лишку хватил? Ты его хоть раз без шлема видел? Вот именно, и я нет. А к чему, спрашивается, честному человеку лицо прятать? То-то… Не-ет, раз ты такой умный да смелый, то сам и доноси. Ты что же думаешь, важный и богатый господин своего доверенного человека откупить не сможет? Что? Как господина зовут? Погоди, дай вспомнить… То ли Ларик, то ли Урик… Вот ведь, совсем из головы вылетело! Ну да не беда. Вот Кольна вернется, напомнит. Кстати, что-то его долго нет. Они обычно весь день в городе пропадают, по делам, но вечерами все вместе собираются.
А что, если нам в щель дверную заглянуть? Интересно же, как там богатые живут. А и заметят – скажем, что показалось, будто зовут нас, или что еще придумаем. Долго ли?
Вон, смотри. Сидят оба за столом, что-то рассматривают. Что у них там такое, не видишь? На какую-то одежду похоже. Рубашка? Может, и рубашка. Ну да, вон и рукав свисает. А это что? О Четыре, спасите и защитите! Это ж кровь! Кровью вся рубашка залита засохшей! Ой, плохо мне! Что стоишь, рот разинул? Беги скорее, буди хозяина, зови страду! Нет, стой! Поздно. Услышал!

Под ногой слуги предательски скрипит половица. Склонившийся над столом Фрэнк в одно неуловимое мгновение оказывается на ногах, обнаженный меч в его руке хищно поблескивает в свете свечей. Воин рывком распахивает дверь, и лезвие упирается чуть пониже кадыка одного из подсматривавших.
– Что там? – не поворачиваясь, спрашиваю я.
– Похоже, за нами следили, господин мой, – сквозь зубы цедит Фрэнк. – А вот зачем – это мы сейчас узнаем. Не так ли, приятель?
Он чуть надавливает на меч, и на горле коридорного появляется тоненькая струйка крови. Парализованный ужасом, бедняга замирает, не в силах вымолвить и слова. Видя это, второй – конюх – торопливо начинает объяснять:
– Мы ничего такого не хотели, господин. Просто послышалось что-то, вроде как голос, вот мы и подумали: может, господа в чем-то нуждаются? Я уже и руку поднял, чтобы в дверь постучать, да половица…
Он вымученно улыбается и разводит руками, стараясь не замечать ни меча, ни крупных капель пота, текущих по лицу. Да уж, разъяренный Фрэнк – зрелище не для слабонервных. К тому же он не успел надеть шлем, и теперь оба прислужника с ужасом и благоговением пялятся на алеющие у него на щеках мечи. Впрочем, нет. Пялится только один. Другой сейчас не видит ничего, кроме длинной узкой полосы бритвенно-острой стали, упирающейся ему в горло.
– Отпусти его, Фрэнк. Хоть мы с тобой никого и не звали, но это объяснение весьма похоже на правду.
Воин нехотя отводит меч, но не убирает его в ножны; коридорный, еще не до конца уверенный в том, что он по-прежнему жив, прислоняется к стене. Конюх тут же принимается кланяться и благодарить добрых господ, желая им всяческих благ, но тут же замолкает, когда меч нацеливается на его живот.
– Вы знаете, что это означает?
Фрэнк, голос которого опасно мягок, медленно прикасается к метке Алого Ордена. Коридорный, всё еще не оправившийся от потрясения, торопливо кивает, конюх тоже.
– Хорошо, но я всё же напомню. На всякий случай. Итак, этот знак, который невозможно подделать, говорит любому в Северном Пределе, у которого есть глаза: забудь. Забудь то, что ты видел и слышал на всю жизнь, если хочешь, чтобы она и дальше продолжалась. Вам всё ясно?
Выслушав дружные и весьма бессвязные подтверждения, воин наконец убирает меч и добавляет:
– Я рад. И запомните: если любой из вас еще хоть раз окажется перед этой дверью без очень веских причин, то я выпотрошу его как треску. А теперь – убирайтесь!
Проследив, как перепуганные до смерти слуги с грохотом скатываются по лестнице, Фрэнк возвращается в комнату и запирает дверь на засов.
– Они точно говорили правду? – спрашивает он, усаживаясь на свое место. В ответ я пожимаю плечами:
– Надеюсь.
– Ты хочешь сказать, что не уверен?
– Я хочу сказать, что проверять их более тщательно у меня нет ни желания, ни времени. В любом случае ты их так напугал, что…
– Хотелось бы верить… Но завтра с утра нам лучше переселиться в какое-нибудь другое место, более скромное и безопасное. Я уже жалею, что не настоял на предложении Делонга. С двумя-тремя алыми братьями в качестве стражей я бы чувствовал себя куда увереннее.
Ну ничего себе! Мои брови против желания приподнимаются:
– Уж не страх ли я слышу в твоем голосе?
– При чем здесь страх? Просто у меня нехорошее ощущение, что наш враг сейчас хозяин ситуации, и это мне не нравится.
– Хм, кто бы спорил…
Минуту оба молчат, потом я встаю и некоторое время копаюсь в своей сумке.
– Вот. Давно пора было дать тебе это.
Воин с интересом рассматривает предмет, лежащий на моей ладони.
– И зачем мне эта побрякушка?
– Эта «побрякушка», как ты ее называешь, великолепная помощь в сложной ситуации. К сожалению, она у меня лишь одна. О Четыре! Если бы я вовремя дал ее Кольне, то он скорее всего был бы жив!
Пожав плечами, Фрэнк надевает на правое запястье широкий витой браслет из белого металла, похожего на серебро.
– Ты доволен?
– Вполне.
– И как он мне может помочь? Испепелит недоброжелателя, что ли?
– Доверься мне. Просто доверься и носи браслет, не снимая, пока я не разрешу. Договорились?
Воин вновь пожимает плечами, будто говоря: ладно, ты здесь главный.
– Тебе не кажется, что мы несколько отвлеклись?
– Возможно. Итак, как я говорил, в правдивости рассказа хозяина и повара «Леопарда» я абсолютно уверен. Каждый из них изложил именно то, что видел.
– Допустим. И что с того?
– Что с того? Да то, что Трейноксис и его подручные, если таковые есть, прекрасно знают, что мы в Лайдоре и ищем их. Что они тоже находятся здесь, или по крайней мере находились до сегодняшнего утра. Что…
– Погоди. Теперь давай помедленнее и с объяснениями. Я не успеваю за твоими мыслями, о Мудрый.
– Хорошо. Ты помнишь дом Керволда и старика Димаста?
– Конечно, по… Что?!
– Вот именно. Спорю на свою бороду, что до появления там Трейноксиса Димаст был не более гельт , чем ты или я. Я уверен: его сделали  таким, каким мы его нашли.
– Но это значит, что если бы Кольна пришел сюда…
Я устало киваю:
– Я бы тут же убил его. Похоже, именно на это наш враг и рассчитывал. Он прекрасно знал, что любой Мудрый не может себя контролировать в присутствии гельт , что он будет действовать молниеносно и совершенно однозначно.
– Какая мерзость! Получается, что если он, не приведи Четыре, доберется до меня раньше, чем я до него…
– Увы. Наше служение не позволяет нам колебаться, даже если состояние гельт  охватывает очень близкого, родного человека. Мать, ребенка, любимую…
Прищурившись, воин смотрит на меня с нескрываемым неодобрением:
– Чем больше я узнаю, тем больше понимаю, что Четыре, да простят Они мое богохульство, не столь уж благи.
– Возможно. Но не забывай, что в обычной ситуаций появляется не больше одного-двух гельт  во всех четырех пределах за несколько лет. И лишь несколько раз за всю историю, насколько мне известно, это была женщина. Ребенок – ни разу.
– А многих…
– Это не имеет никакого отношения к нашему делу!
Я резко встаю, подхожу к окну и долго всматриваюсь в ночь, будто хочу разглядеть что-то в темноте. О Всеблагие! Несмотря на то, что вы избрали меня столько лет назад, я до сих пор так и не привык к этой части своего служения!
– Восемь, – наконец глухо произношу я, не оборачиваясь. – За пятьдесят четыре года я лично уничтожил восемь человек…
Некоторое время мы оба храним молчание. Наконец я задергиваю портьеру и вновь занимаю свое место за столом.
– Тот браслет, который я тебе дал… Пока он на твоей руке, никому не удастся помутить твой разум. И довольно об этом.
Фрэнк внимательно смотрит на виток белого металла, охвативший его мускулистое запястье, и в его глазах читается нечто, похожее на уважение.
– Тогда, если позволишь, последний вопрос. Ты смог бы так?
– Нет. Нет, нет и нет! – Я сам удивляюсь своей вспышке. – Никогда я, да и любой другой Мудрый, не стал бы делать подобное! Безумие – кара Четырех, и не нам, Их слугам, тщится сравниться с Ними!
– Извини, – коротко кивает Фрэнк. – У меня и в мыслях не было подозревать тебя в чем-то подобном… Но всё же чисто технически – смог бы?
– Вряд ли, – уже спокойнее отвечаю я. – Да и к чему? Если даже случится чудо и человек превратится в гельт , я тут же перестану себя контролировать и уничтожу его. Это была бы просто неразумная трата времени и сил…
– Так я и думал.
– Теперь я не успеваю за твоими мыслями. Куда ты клонишь?
– Всё очень просто. Если Трейноксис действует в одиночку, как мы думаем, то он кто угодно, но только не Мудрый.
– Да, ты прав…
Некоторое время мы вновь молчим, а потом я хлопаю ладонью по столу:
– Ладно, продолжим! Делонг сказал, что как только он узнал о смерти Кольны, то сразу же распорядился начать поиски.
– Убийцы? Но он же не знает…
Нет, всё-таки Фрэнк иногда соображает возмутительно медленно!
– Ну при чем здесь убийца? Поиски всех людей, которые видели Кольну перед смертью, или видели тех, кто его видел, или слышали хоть что-нибудь интересное. Лайдор, конечно, очень большой город, но и в нем ты не сможешь передвигаться совершенно незаметно для окружающих. Кольна ушел отсюда рано утром, а умер лишь после двух часов пополудни. Где-то он был всё это время, с кем-то встречался, говорил. Значит, нужно для начала найти этих свидетелей. И мы их обязательно найдем.
– А нельзя ли что-нибудь еще узнать из его вещей? Мы уже выяснили, что одежда, не считая пятен крови, совершенно чистая, но уверен ли ты, что не пропало ничего из того, что при нем было?
– Вполне. Впрочем, я могу и ошибаться. Давай-ка посмотрим еще раз. Так: кошелек, стилет, письменные принадлежности, бума…
В этот момент в дверь осторожно стучат. Потом еще раз, более громко и настойчиво.
– Кто там?
– Господин! Господин Фрэнк!
– Чтоб мне лопнуть, если я не узнаю этот голос! – Рычит воин, вскакивая и опрокидывая стул.
Как и ожидалось, за дверью оказывается уже знакомый нам обоим конюх.
– Надеюсь, ты написал завещание, приятель! – угрожающе произносит Фрэнк, надвигаясь на беднягу. – Или у тебя память отшибло?!
Конюх, и без того не слишком-то рослый, вжимается в стену, делаясь еще меньше, и торопливо выпаливает:
– Я всё помню, господин, я ничего не забыл, но только тот человек…
– Человек? Какой человек? Подожди, Фрэнк, пусть расскажет.
– Дай вам Всеблагие долгой жизни, господин! Я уже спать хотел ложиться, а тут стук в дверь. Отпираю. Входит какой-то голодранец, из таких, ну вы знаете – дыра на дыре. Да еще и пивом от него, прошу прощения, разит. Я его, конечно, хотел в шею, а он мне и говорит: позови господина Фрэнка, что на втором этаже живет, да побыстрее. Я, дескать, знаю, где сегодня Кольна был.
– Что?
– Чтоб мне сгореть, так прямо и сказал. Я его спрашиваю: а почем мне знать, что господ заинтересует, где сегодня их слуга шлялся? Да еще и среди ночи? Я, значит, к ним, а они меня, с позволения сказать, по роже… Он заржал что твой мерин: за рожу не бойся, говорит, господам это шибко интересно. Так что не только не побьют, но и наградят. Я ему: как хоть зовут тебя? Не важно, отвечает, господа меня всё равно не знают. Я: ночь на дворе, утром приходи, а он – ни в какую. Утром, говорит, никак нельзя, потому как опасно. Следят за мной.
Фрэнк в возбуждении бьет кулаком правой руки по ладони левой; видя это, конюх мигом оказывается по другую сторону стола и взвизгивает:
– Только не бейте, господин! Это не я, это он! Как сказал, так и передаю!
– Что-нибудь еще? – спрашиваю я.
– Так я и говорю, я уже на лестнице был, а он мне вслед: если господин Фрэнк хочет о Кольне узнать, пусть один приводит. А кто еще будет – убегу.
– Так и сказал?
– Слово в слово, клянусь Четырьмя. Нарочно, говорит, на улице спрячусь, в тени, и если не один господин Фрэнк выйдет, или еще кто-нибудь вместо него – меня и след простыл.
– Ладно. Всё?
– Напоследок сказал: если господин Фрэнк на его условия согласен, то пусть в комнате свет погасит. Это для него сигналом, стал быть, будет.
– Хорошо. Ты правильно сделал, что не побоялся нас побеспокоить. Можешь идти. И разумеется…
– Конечно, конечно… Уже всё забыл. О, благодарю!
Сжимая в кулаке большую серебряную монету, конюх удаляется. Закрыв за ним дверь, Фрэнк торопливо подходит к канделябру и тушит свечи. Комната погружается в кромешный мрак. Сделав мне знак не шевелиться, воин мягко, как охотящийся хищник, подходит к окну и чуть отстраняет портьеру. Несколько секунд всматривается в темноту, потом шепчет:
– Никого не видно. Улица пустая, а мест, где можно спрятаться, – уйма.
– Слишком похоже на засаду, – шепчу в ответ я. – Впрочем, может, и нет. В любом случае у тебя браслет. Что ты решил? Хотя зачем я спрашиваю…
– Вот именно. Пойду, разумеется. Помнишь, он сказал: за ним следят. Вполне возможно, этот пьянчуга был свидетелем произошедшего с нашим другом.
– Хорошо. Если всё будет в порядке, через какое-то время свистнешь. Ну, удачи! Да хранят тебя Четыре!
Фрэнк уходит, а я, не зажигая света, распахиваю окно и, подвинув к нему стул, сажусь, подперев щеку рукой.
Так и не остановив. Так и не предложив своей помощи. Так и не решившись сказать, что дает своему носителю амулет из серебристого металла, похожего на серебро.
Я просто всматриваюсь в темноту, слушаю и думаю. О том, что я буду делать, когда… если… нет, всё-таки – когда воин вернется. Горячий, нетерпеливый, уставший ждать неизвестно чего Фрэнк, которого жизнь приучила к тому, что любой, самый запутанный узел можно просто разрубить мечом. Так и не успевший – да и не хотевший – узнать: поиски знавших что-то о Кольне велись в глубокой тайне и от лица осведомителей Алого Братства. А стало быть, не мог этот таинственный пьянчуга знать ни имени Фрэнка, ни то, где он живет, ни то, что он вообще как-то связан с этими поисками. Несомненно, это была ловушка.
Словно в подтверждение его мыслям, совсем рядом слышатся приглушенные крики и звон оружия. Итак, Трейноксис всё же действует не в одиночку. Что ж, я давно это подозревал.
Сейчас я был почти уверен в том, что враг расправился с Кольной совсем не потому, что мой слуга так уж мешал ему или узнал что-то важное. Нет, сама идея этого фарса, сорвавшегося лишь по случайности, говорила о вызове. Вызове, брошенном лично мне, Лаурику Искусному. Мудрому. Устам Четырех. Теперь пришла пора Фрэнка. Но воин, прошедший школу Алого Братства, – дичь куда серьезнее, и поэтому охотник пригласил наемных загонщиков. Судя по звукам -их человек шесть… нет, уже пять. Молодец, парень! Даже без шлема, второпях позабытого, он заставит врага горько пожалеть о том, что тот нанял так мало головорезов.
Странно, но я почти не чувствую вины. Конечно, я привык к Фрэнку и испытывал к нему известную симпатию, но всё же северянин был лишь полезным инструментом, второстепенной ролью в этом спектакле. Он должен честно доиграть свою роль до конца, и он ее доиграет. Он уберет с пути равного игрока – меня – пешек Трейноксиса и тем самым заставит их хозяина выйти из тени. А дальше всё решит случай и браслет из белого металла. Какой бы мощью ни обладал Трейноксис, я сделал всё, что было в моих силах, чтобы предельно уравнять шансы. Может быть, у врага есть еще какие-то, пока что скрытые от меня, резервы, но Фрэнк самой своей смертью даст мне время на то, чтобы в нужны момент оказаться рядом. Прости, воин, но в этом противостоянии не существует такой жертвы, на которую я не был бы готов пойти ради победы. Четыре видят всё и не осудят. Пойми, если бы у тебя были большие, чем у меня, шансы на победу, я бы, не раздумывая, поменялся с тобой местами, Но ты, к сожалению, всего лишь обычный человек, и даже с браслетом возможности твои ограниченны…
Звон и крики на улице стихают. Пора.
Я выхожу из дома и окунаюсь в холодную, чуть влажную тьму, словно ныряю головой вперед в глубокий омут. Торопливо бормочу несколько слов, чуть шевеля пальцами, закрываю глаза. Вновь открыв их через несколько ударов сердца, я уже вижу окружающий мир так же ясно, как пасмурным днем, но – черно-белым. Впрочем, сейчас мне совсем не нужны цвета.
Вот оно!
Едва сделав пару шагов, я отчетливо чувствую Переход.
Трейноксис прибыл.
Стало быть, Фрэнк еще жив. Остается надеяться, что он продержится еще хотя бы пять минут.
Пять минут, о Всеблагие! Ваш слуга не просит большего. Всего пять минут.
Первый человек лежит сразу за поворотом, в темной луже, зажимая рукой рваную рану на горле. Маска закрывает лицо, но оно интересует меня крайне мало. Дальше.
Трое. Всё те же маски, хотя одна рассечена наискось, от левой прорези для глаз до правой скулы, а еще одна – на голове, лежащей чуть поодаль. Дальше, скорее!
Последние двое. Первый скорчился у стены дома, вцепившись обеими руками в меч, торчащий у него из спины, второй еще жив. Ползет, тихонько скуля, волоча ноги с подсеченными сухожилиями, оставляет за собой черный след рукой, обрубленной чуть выше локтя. Фрэнка нигде не видно.
Над головой открывается и тут же вновь захлопывается окно. Горожанин, привлеченный шумом, явно решил, что ничего интересного тут больше нет, а рисковать явно ни к чему. И так хватит материала для сплетен. Против воли, губы мои чуть заметно раздвигаются в презрительной усмешке. И ради таких вот людей гибнет Фрэнк? Ради них я сам готовлюсь вступить в бой с неведомой силой?
Да! И ради них тоже!
Но где же, где же Фрэнк и Трейноксис? Почему вокруг так тихо?
Я медленно обхожу место схватки, пытаясь рассмотреть на камнях следы. Возможно, Фрэнк не убит, а лишь ранен. Куда там! Хотя крови вокруг предостаточно, всё перепутано так, что и опытный следопыт ясным днем сможет мало что сказать. Впрочем, нет. В паре десятков локтей от того места, где я сейчас стою, ведется ремонт мостовой. Камни брусчатки сняты и сложены ровной горкой чуть поодаль, а на влажной земле четко просматривается цепочка следов. И это не следы нападавшего, потому что они ведут не к телу и не поворачивают обратно. Итак, они принадлежат либо Фрэнку, либо Трейноксису, либо кому-то третьему. Но в этом нет ничего необычного, странно другое.
Они просто обрываются на ровном месте.
Конечно, вполне возможно, что тот, кто оставил эти следы, прыжком вновь оказался на мостовой, но почему? Не похоже, чтобы за ним гнались, да и на камнях вокруг не видно отпечатков, а они бы наверняка остались – перепачкать обувь он должен был изрядно.
За спиной слышится какой-то звук, и я резко оборачиваюсь, готовый поразить всё живое испепеляющим белым огнем.
А-а, это всё тот же раненый налетчик. Потеряв силы, он падает лицом вниз, но еще дышит. Похоже, Фрэнк очень удачно оставил его в живых. Теперь его можно расспросить.
Склонившись, я переворачиваю человека на спину сдираю маску с его лица. Обычное лицо северянина. Незнакомое. Молодой человек, не достигший еще и двадцатилетнего рубежа. И совершенно бесспорно, никогда уже его не достигнет. Часто и прерывисто дышит, на губах пузырится кровавая пена.
– Да, не повезло тебе, – тихо произношу я. Словно отреагировав на мой голос, раненый неимоверным усилием отрывает голову от мостовой, чуть приподнимается на локте целой руки и отчаянно хрипит:
– Домой! Возвращайся домой!
И падает. На этот раз – навсегда.
Я встаю, машинально отряхиваю руки. Прислушиваюсь. Проклятие, так и есть! Приближающийся топот и позвякивание невозможно спутать ни с чем. Без сомнения, сюда спешит городской патруль. Вот в переулке уже показалась фигура первого солдата. Только этого еще не хватало! Он одет не в алую тунику Братства! Значит, мне нужно исчезнуть, и чем скорее, тем лучше. Иначе не избежать долгих и нудных объяснений, а то и ареста. Конечно, и слепой поймет, что один невооруженный человек не смог бы учинить такую бойню, но так то ж слепой, а не гвардейский офицер, на котором висит шесть еще теплых трупов. К тому же уставший, голодный, замерзший и злой. А связаться с Делонгом можно будет только утром. Это значит – потерять не меньше четырех-пяти часов, что сейчас просто недопустимо.
Всё это проносится в моей голове за считанные секунды и я, одновременно с мыслями, уже мягко и бесшумно скольжу в тени зданий. «Возвращайся домой!»… Пожалуй, умирающий бандит дал мне дельный совет. Как знать, может, Трейноксиса тоже спугнули гвардейцы, и он затаился, не стал рисковать. А может быть, его целью было вовсе не уничтожение Фрэнка, а надежда, что я, его главный противник, пойду вместе с воином? И поняв, что это не так, он скрылся. Фрэнк же, если он жив, вполне способен сделать по городу крюк и тоже вернуться в «Алмазную шпору»…
Входная дверь в гостиницу, против всех ожиданий, не заперта. Тем лучше. На пороге я ощущаю легкое головокружение и останавливаюсь, ухватившись за дверную ручку и зажмурившись. Действие ночного видения подошло к концу. Впрочем, оно больше и не нужно. Все остальные дела будут завтра, при свете дня. Открыв глаза, я еще немного стою на месте, привыкая к возвращению красок, а потом медленно поднимаюсь по лестнице. У двери нашей комнаты останавливаюсь, прислушиваюсь. Нет, всё спокойно. Дверь открывается тихо, без скрипа. В комнате – темно. Стул всё так же стоит у раскрытого окна, как я его и оставил. А на стуле…
– Закрой дверь, братец. Дует.
Негромкий, странно знакомый голос. Но вспоминать некогда. Я выбрасываю вперед руку с раскрытой ладонью и тут же чувствую, что она повисает в воздухе, будто схваченная невидимыми тисками. Всё тело пронзает боль, такая резкая и неожиданная, что я едва сдерживаю крик.
– Ну-ну, полегче с Испепеляющим Пламенем, – насмешливо произносит сидящий на стуле. – Еще, чего доброго, пожар устроишь… И вообще, невежливый ты хозяин, братец. Где твое гостеприимство?
Я пытаюсь произнести другое заклинание, и вновь – боль. На этот раз такая сильная, что меня отбрасывает назад, и я со стоном сползаю спиной по двери, которая закрывается сама собой.
– Правильно, посиди, братец, посиди. Сидя тебе будет труднее совершить какую-нибудь глупость. Зачем мучить себя понапрасну? Учти, чем яростнее ты будешь делать попытки освободиться, тем сильнее будет боль. Закон противодействия. Слыхал, поди?
Сидящий встает, и его фигура, закутанная в темный плащ с капюшоном, отчетливо вырисовывается на фоне окна.
– Трейноксис?
– А ты что, ждешь сегодня кого-то еще? – Мужчина тихонько смеется, и мне на мгновение кажется, что в проеме капюшона что-то взблескивает. Серебром.
– Маска…
– Ну, наконец-то! Я, откровенно говоря, надеялся, братец что Лаурик, Уста Четырех, Мудрый Западного Предела, которого люди прозвали Искусным, догадается раньше. Впрочем раз уж тебе известно мое имя, то я бы просил и дальше пользоваться им, а не этой собачьей кличкой. В последнее время она мне что-то разонравилась.
– Но как…
– Терпение, дорогой братец, терпение. В свое время ты всё узнаешь. А пока, если ты не возражаешь, я сделаю тут немного светлее. Хочется кое-что тебе показать, а действие ночного видения, как мне кажется, уже закончилось.
В канделябре вспыхивают все свечи разом, я щурюсь от непривычно яркого света, даже прикрываю глаза ладонью. Маска-Трейноксис вновь тихо смеется и пододвигает свой стул обратно к столу. Наливает вина в два кубка, приглашающе кивает на стул напротив.
– Не стесняйся, братец. Присаживайся, угощайся. Тебе, как я посмотрю, это пойдет на пользу.
С трудом поднявшись на ноги и ощутив тупую боль в голове, я морщусь и, не сводя с врага глаз, прохожу к столу. Сажусь, беру кубок и медленно отпиваю.
– Вот, так значительно лучше. А ты, как я посмотрю, нисколько не изменился. Всё так же предпочитаешь легкие сладкие вина, которых нет на твоей родине. И, разумеется, цветы! Твое здоровье, дорогой братец!
– Фрэнк… Ты его убил?
– Фрэнк? А-а, твой шустрый наемник… Нет. Не успел. Очень спешил поскорее увидеться с тобой. А он, вполне возможно, всё еще жив. Признаться, я и не надеялся, что мои болваны с ним справятся. Они ведь всего-навсего уличные головорезы, а не воспитанники старины Делонга. Кстати, вот тебе подарочек!
Он лезет куда-то под плащ и кидает на стол браслет из целого металла, разрубленный пополам и запятнанный кровью.
– Хотел поймать меня на такую примитивную приманку, дорогой братец? Или забыл, что это я научил тебя делать Браслеты Подчинения? Впрочем, сейчас он бы меня всё равно не остановил. Со дня нашей последней встречи я продвинулся в Искусстве так далеко, что вы с Керволдом не забирались туда даже в самых смелых мечтах!
Трейноксис снова смеется.
– Ты удивлен, братец? Ну же, признайся! Ошибки тоже надо уметь признавать, друг мой, ведь на них мы учимся… Не стесняйся, спрашивай. Впрочем, вопрос настолько очевиден, что тебе нет смысла его задавать. Конечно, если бы лайдорские головорезы прикончили твоего Фрэнка, я бы не стал горько плакать, но вообще-то моя цель заключалась в другом.
– Разъединить нас…
– Молодец, догадался. Вместе вы создали бы мне чуть больше проблем. К тому же была бы безвозвратно утеряна возможность теплой встречи и беседы наедине двух давних друзей. Видишь ли, Лаурик, я достаточно хорошо узнал тебя за годы нашего знакомства, чтобы предвидеть твои действия. А вот ты меня, как выясняется, недооценивал. Разумеется, я не стал вмешиваться в эту грубую поножовщину. Нет, я просто притаился неподалеку от гостиницы, и как только ты вышел, поспешил сюда. По-моему, всё прошло просто замечательно!
Я неотрывно смотрю в глаза врага, поблескивающие в прорезях гладкой маски из полированного серебра, и медленно произношу:
– Лжешь. Я ощутил Переход.
Трейноксис в восторге хлопает в ладоши.
– Ну, разумеется! Впервые за весьма долгое время, не так ли? Должно быть, я не ошибусь, если скажу, что это был твой наемник.
– Фрэнк?
– Ну да. Чему ты так удивляешься?
– Значит, ты всё же успел до него добраться.
– Ох, братец, не будь таким наивным! Я сказал тебе истинную правду. Твой Фрэнк, разумеется, интересовал меня, но лишь постольку-поскольку. Вот ты – другое дело.
– За кого ты меня принимаешь, Ма… Трейноксис? Фрэнк – обычный человек, и если ты его не свел с ума, как Димаста и Кольну, он бы…
– Смог, Лаурик, еще как смог. Как ты можешь видеть, Браслет Подчинения очень удачно разрубил меч. Удачно для твоего Фрэнка потому, что без Браслета он навсегда остался бы безруким калекой. Удачно для меня, потому что именно в тот момент, когда Браслет упал на землю, бывшего члена Алого Ордена настиг Взгляд Истинных Творцов.
– Что настигло?
Трейноксис манерно всплескивает руками:
– Ах да, всё забываю, прости. Скажи, дорогой Лаурик, неужели ты никогда не задумывался над тем, в чем кроется причина скверны? Та самая, что превращает Мудрого в гончего пса Четырех Сучек и заставляет вас убивать ни в чем неповинных людей?
Когда я слышу это страшное богохульство, мне с большим трудом удается удержать себя в руках. Вместо того чтобы броситься на ненавистного врага, я делаю еще один глоток вина.
– Наверняка задумывался. Тебя ведь это терзало всю жизнь, признайся? Но воля Четырех священна, и ты, немного пострадав, успокаивался до очередного убийства, – продолжает Трейноксис, положив ногу на ногу и беспечно болтая ею в воздухе, одновременно дирижируя своим кубком. – Так я тебе расскажу. Понимаешь ли, если не брать в расчет упомянутых тобой Кольну и Димаста, ставших такими, признаю, не без моей помощи… Одним словом, безумных, как ты их себе представляешь, нет вовсе. Они ничто. Фикция. Дым. На самом деле всё гораздо проще и сложнее одновременно.
Он говорит, а я молча слушаю, не сводя с врага глаз.
– …просто Взгляд. Он дарует любому человеку возможность, которой от рождения обладали Блаженные – уничтоженные жители Первого Предела, который ты, должно быть, привык называть Пятым. Драгоценный дар, которым, по воле Четырех Сучек, обладал всего один человек в каждом Их Пределе. Разумеется, Им это пришлось не по нраву, и тогда Они привили нам… вам определенные свойства. Повинуясь Их воле, Мудрые на протяжении веков в состоянии аффекта уничтожали любого, на кого упал этот опаляющий Взгляд, думая, что они убивают безумцев. Вот она, правда. Немного некрасивая, но это, знаешь ли, свойство любой правды. Ты просто убийца, Лаурик Искусный, и от этого никуда не деться. Убийца, каким был Керволд Восточный. Каким очень скоро стал бы крошка Оллар. Каким не так давно был и я…
Итак, оставшись без Браслета, – продолжает Трейноксис, – и попав под Взгляд, твой Фрэнк сразу же совершил Переход. Непроизвольно. У разных людей это случается по-разному. Иные так и не успевают воспользоваться своей новой возможностью, когда за ними приходят ты и тебе подобные. Они умирают, даже не догадываясь о ней. У других же всё наоборот. Я не знаю, в какой из трех Пределов закинуло твоего Алого, ведь избирательно Переходить он пока не умеет. Впрочем, это и не важно. Если он не смертельно ранен, то выживет и даже имеет шанс когда-нибудь научиться. Может быть, я даже встречу его и сам научу. А что, это мысль! Алый воин, способный Переходить, – в этом что-то есть. Он в конце концов какое-то время служил одному Мудрому почему бы и не послужить другому? Конечно, при каждом самостоятельном Переходе он будет стареть примерно на десять лет, но с этим уже ничего не поделаешь. Он – всего лишь человек, над которым властно проклятие Четырех Сучек. Видишь, они всё же не до конца доверяют своим Мудрым и решили перестраховаться…
Некоторое время мы оба молчим, потом я мотаю головой, словно прогоняя наваждение, и выплевываю:
– Чушь! Ты или пьян, или бредишь. Взгляд, Истинные Творцы, Пятый Предел… Неужели ты думаешь, что я поверю во все эти сказки?!
Усмешка трогает губы Трейноксиса в прорези серебряной маски.
– Нет, что ни говори, а мы с тобой сблизились не случайно, братец. В нас очень много общего. Представляешь, я ведь не так давно ответил одному… существу точно также, как и ты. Знаешь, что он мне ответил?
Резкий выпад руки, резкая пощечина. Моя голова откидывается назад, я ощущаю во рту металлический привкус крови.
– Сказка не способна причинить боль, братец! Вот, возьми мой платок, а то воротник испачкаешь.
Трейноксис лезет в карман, и в этот момент я бросаюсь на него через стол, целясь руками в горло. И будто натолкнувшись на невидимую стену, падаю на столешницу, отчаянно хрипя и задыхаясь. Кувшин с вином, ваза с цветами и кубки летят на пол, разбиваются с громким звоном. Всё кругом забрызгано вином и водой. Трейноксис встает, достает из кармана безукоризненно белый платок, промакивает им капли с рукава и подола своего плаща. Сочувственно смотрит на меня.
– Что, очень больно? А ведь я тебя предупреждал, братец: не делай глупостей. Сам же целее будешь. Ну что, отпустило? Хорошо. Подними стул и садись, так быстрее пройдет. Я еще не всё тебе сказал.
С трудом поднявшись, я подчиняюсь. Тем временем Трейноксис отворачивается и, отстегнув серебряную маску, бросает ее на стол.
– Помнишь мое лицо?
Он медленно поворачивается, и я с трудом сдерживаю удивленный возглас. Жуткие шрамы исчезли без следа. Я вижу перед собой лицо, страшное в своей совершенной, нечеловеческой красоте.
– Иллюзия… Еще одна маска… – хриплю я. Изящные, чувственные губы кривятся в недовольной гримасе:
– Фу, как пошло. Не ты ли, дорогой братец, неоднократно пытался с помощью Силы изменить мое лицо? И Керволд пробовал. И Наксор, который был до Оллара. Помнишь, ни одна иллюзия не помогла. Они просто не держались на мне. И тогда вы еще больше уверились, что я – истинный посланец Четырех Сучек. А я, видишь, смог. Вот так, братец, выглядели все Блаженные, которые появились вопреки желаниям твоих Хозяек и без Их участия. Они не просили этого, не имели права выбора. Они просто – были. И за это их уничтожили!
Против воли, я отшатываюсь, едва не повалив стул – такая неприкрытая ненависть и жажда убийства отражается на прекрасном лице сидящего напротив меня существа. Трейноксис несколько мгновений прожигает меня взглядом, потом устало проводит по глазам ладонью, встает.
– Вот так, братец… Ладно, я, кажется, слышу внизу голоса. Хозяин гостиницы всё-таки набрался смелости, чтобы узнать, отчего это его дорогие постояльцы так расшумелись ни свет ни заря. Значит, нам пора. Оллар и Керволд с нетерпением ожидают тебя.
– Где?
– В сказке, дорогой мой братец. В сказке…

Герб. Наследник

Прошло три дня. Давно покинули люди Илбрека Ардкерр, да и земли Ард-Ри вскоре должны были покинуть. Целыми и невредимыми уехали, хотя нелегко было Сильвесту убедить своих воинов не причинять вреда вероломным гостям. Всю власть свою, весь авторитет пустил в ход Ард-Ри но своего добился. Хотя и знал правитель, что, возможно, совершает ошибку. Знал и то, что, будь он вот так в полной власти Лоннансклеха, никогда бы не ушел без выкупа. А то и вовсе не ушел бы. Знал и всё же сумел на своем настоять. И в этом, и во всём остальном.
И пошло всё своим чередом. Окончательно вступила в свои права весна, засыпала цветами лесные овраги и широкие долины, напоила землю талой водой, солнцем согрела, наполнила всё вокруг запахом свежей листвы и щебетом птиц. Лишь им – беспечным певуньям, – как и вечной, мудрой природе, не было дела до людей с их глупыми спорами и раздорами. Как всегда было. Как всегда будет. Сколько ни лей крови – всё смоют дожди, всё впитается в жирную, щедро родящую землю. Сколько ни жги – развеет горький пепел ветер, разнесет, раскидает по сторонам, а травы, мхи и кустарник заглушат, забьют, похоронят израненную, обожженную плоть Предела. Исцелят.
А люди – о, эти глупые люди! – всё никак не угомонятся. Не могут они, несчастные, наслаждаться весной и солнцем, не могут просто смотреть в бесконечное голубое небо просто так, без дум: а завтра, завтра что? Не понимают самого главного: всё пройдет, сгинет, забудется, как тяжелый сон, как предрассветный туман. Лишь Жизнь – останется. Ты жив, человек? У тебя не бурчит от голода в животе, огонь согревает тебя, а крепкие стены защищают от дождя и ветра? У тебя есть кто-то, про кого ты можешь сказать: люблю? Кто-то, кто скажет так о тебе? Так чего тебе еще? Почему беспрестанно хмуришься ты, Коранн Луатлав? Почему по утрам больше не слышно твоего чудного голоса, Этайн Певунья? Почему тень тревоги набегает на ваше чело, когда бросаете вы взгляд на север? С какими просьбами обращаете вы глаза в это чистое, безоблачное небо? Кого молите? И зачем? Почему ты не можешь спокойно спать, верховный правитель Предела? Вот и сегодня, в который уже раз за последнее время, будет ночь без сна. Ты будешь ворочаться на своем ложе, будто твое тело колют пушистые шкуры и мягкие ткани, будешь пытаться приманить сон густым вином, смочить пересыхающие неизвестно отчего губы. Но ничего не поможет. Сон будет бежать от тебя, Ард-Ри, как стремительная косуля от охотника, будет дразнить, не даваться в руки. Будто и не было долгого, изнуряющего дня, наполненного тревогами и заботами, будто и не ноют уставшие мускулы, требуя отдыха. А может, всё дело в том, что сегодня ты вновь один на широком супружеском ложе. Нездоровилось что-то в последнее время любимой жене, вот и отослал ты ее, чтобы не тревожить лишний раз. А теперь – жалел. Что не можешь обнять, вдохнуть пьянящий аромат волос, напоенных солнцем и запахом полевых цветов, уткнуться в ложбинку у плеча. Лишь под утро, окончательно измученный, забудешься ты тревожным сном.
Тяжелым, душным, давящим.

…Ветер. 
Холодный, пронизывающий. Не весенний ветер, другой. Такой дует лишь поздней осенью, срывая с деревьев и кружа шуршащие, пожухлые листья. Кружит, разбрасывает, ворожит. Тянет за собой куда-то. 
Ноги путаются в высокой, влажной, тронутой гниением траве, будто их захлестывают пряди длинных волос. Стягивают. Не пускают дальше. А дальше – надо. Надо, ибо сгущайся вокруг призрачный туман, от которого веет могильным холодом и тленом. Арканом тугим стягивается. Неумолимо теснит к лесу. 
А лес ли это? 
Стоят уродливые, кряжистые деревья с искривленными стволами и торчащими во все стороны ветвями. На ветвях – ни листочка, только грубая, шершавая кора, кусочки которой с тихим зловещим шорохом осыпаются вниз. Как пепел. Треплет ветер ветви, качает, и под его неистовыми порывами оживают деревья. Превращаются в уродливых корявых великанов слепо машущих вокруг себя ручищами с множеством пальцев. Хотят остановить. Сгрести. Задушить. Страшно приближаться к ним, ох как страшно. Но – надо. Всё ближе стылый туман, обжигающий легкие, оставляющий мерзкий липкий след на коже. 
Поляна. Окружена кольцом дубов-исполинов, по сравнению с которыми те, на опушке – карлики. Стоит шагнуть на нее – и стихает ветер. Не прекращается совсем, нет, просто снижается, как стервятник, заметивший падаль. Шуршит, похрустывает сухими листьями, под толстым слоем которых не видна земля. А в центре поляны – человек. 
Сидит, сгорбившись, на непонятно откуда взявшейся в самом сердце леса массивной плите из темного камня. Длинные волосы, борода, знакомая фигура. 
– Лаурик? 
– Ты пришел, Ард-Ри? Хорошо. 
– Что это за место, Мудрый? Зачем мы здесь? 
– Молчи. Молчи и слушай. Так нужно. 
Лаурик еще больше горбится, становясь похожим на большую, нескладную, нахохлившуюся птицу. 
– Твое тело сейчас спит в Ардкерре, но ты – здесь, Сильвест. Здесь, потому что должен услышать то, что я тебе скажу. Если хочешь остаться жив. Если хочешь сохранить Предел… Всё дело в твоей жене, Ард-Ри. В ней и Илбреке Мак-Аррайде. 
– Этайн?А при чем здесь… 
Голос Мудрого хлещет плетью. Наотмашь. 
– Молчи! У тебя мало времени! Твоя жена предала тебя, Сильвест. 
– Я не верю тебе! 
– Ты должен поверить, Ард-Ри. У тебя нет другого выхода. Смотри! 
Лаурик вскакивает с плиты, и я вижу на том месте, где он сидел, будто зеркало, намертво вплавленное в темный гранит. 
Зеркало подергивается дымкой, чтобы тут же проясниться. Я вижу спальню, погруженную в полумрак. Где-то горит лучина, выхватывая из темноты ложе, на котором сплелись два нагих тела. Лица женщины не видно, лишь длинные, густые волосы, откинутые на бок. Волосы, которые – я знаю это! – пахнут солнцем и полевыми цветами. На полу возле ложа – плащ. Изумрудно-зеленый плащ, богато расшитый золотыми узорами. Такой знакомый… Тела разъединяются, и мужчина протягивает руку к столу, чтобы взять чашу с медом. Запрокинув голову, жадно пьет большими глотками, и в этот момент лучина освещает его лицо. Всего лишь на мгновение, но этого достаточно… 
– Нет! 
– Да, Сильвест. Ты узнал его? Узнал плащ, подаренный тобой незадолго до свадьбы? Но и это еще не всё. То, что ты видел, было в ночь перед поединком на Маг Окайн. А теперь я покажу тебе то, что происходит сейчас в твоих владениях. Смотри! 
В зеркале – ночной лес. Ярко блестит меж деревьев костер. Невдалеке темнеют борта колесниц, переступают с ноги на ногу кони. У костра – трое. Совсем недавно я видел всех троих в Ардкерре. Один что-то говорит, чертя на земле острием кинжала, остальные смотрят. Картинка приближается, и я смутно различаю план местности, в центре которого так же схематично изображена группа строений. А чуть поодаль, уже совсем неразличимое, нацарапано огамическим письмом одно-единственное слово. Из пяти букв. 
– Что это? 
– Неужели не узнаешь? Это – план твоего дома, Сильвест. Это – Ардкерр. 
– А это слово… я плохо вижу… 
– Не слово. Имя. Имя из пяти букв, понимаешь? 
– Из пяти… Этайн? 
– Ты сам сказал. Илбрек повел всех остальных на север, чтобы собирать войска. Войска против тебя. А этих троих оставил на самой границе твоих владений. Догадываешься, зачем? 
– Где? – хрипишь ты. – Где они? 
– У Кнок Руад. Ты знаешь это место. Помнишь, две зимы назад вы с Меновигом останавливались там, в доме отшельника, когда охотились? 
– Помню… 
– Теперь ты веришь моим словам? Если нет, то утром, когда проснешься, пошли людей к Кнок Руад. 
– Я… пошлю людей… 
– Хорошо. Слушай дальше. Как и твое, тело мое сейчас спит далеко отсюда. Я прибуду в Ардкерр лишь через несколько дней. До этого времени, если хочешь, чтобы твои враги заплатили за всё сполна, ты должен схватить свою неверную жену и крепко стеречь ее. Собери народ, собери всех подвластных тебе правителей. Я, Лаурик Искусный, Уста Четырех, сам объявлю о преступлении твоей жены и приведу любые доказательства, какие потребуются. Ты слышишь меня, Ард-Ри? 
– Я… слышу тебя… 
– Хорошо. А теперь тебе пора. И помни – у Кнок Руад! 
Лаурик заворачивается в свой длинный плащ, взмахиваем руками. Миг – и на месте Мудрого сидит большой черный ворон. Вприпрыжку делает несколько шагов по базальтовой плите, насмешливо смотрит на меня блестящей бусинкой глаза склонив голову. И неожиданно: 
– Дур-рак! Пр-рощай, дур-рак! 
Вновь поднимается ветер и, как сухой лист, отрывает меня от земли. Крутит в упругих струях, швыряет из стороны в сторону. Уносит всё дальше и дальше от поляны, плиты и ворона. Всё дальше и дальше… 

Я рано встал с утра. Я был угрюм и молчалив, и служанки отводили взоры, боясь встретиться с мной глазами. Впервые не справившись о здоровье жены, я завтракал в одиночестве, никому не позволив себе прислуживать. За завтраком я почти не ел, но много пил, а потом заперся в своем тронном зале, поставив у дверей стражу, и призвал к себе Гуайре Менда. Никто во всём Пределе, кроме разве что Мудрого, не знал, о чем мы говорили. Лишь передавали из уст в уста, что, выйдя от меня, Заика был мрачнее тучи и еще более немногословен, чем всегда. И всё чаще – сперва шепотом, потом вполголоса и, наконец, громко – звучало под сводами Ардкерра страшное слово, которого многие ждали.
Война.
Отпустив Гуайре, я приказал Гайдиару-возничему запрячь Рыжего из Эората и Крыло Бури, проверить колесницу и упряжь. Потом призвал дважды по девять лучших бойцов из своей дружины и повелел им вооружиться для боя. А потом, так больше никому ничего не объяснив, я повел свой отряд на север. В сторону владений Илбрека Мак-Аррайда.
Я торопил Гайдиара, я сам правил колесницей, нещадно нахлестывая коней, не давая отдыха ни им, ни своим людям, ни себе. За неполный день бешеной скачки мы одолели двухдневный переход и остановились на ночлег невдалеке у Кнок Руад, в доме старого отшельника. Того уже не было в живых, но дом стоял на том же самом месте, на поляне, у Инбер Буйде. И в доме этом совсем недавно кто-то был. Не только следы от копыт и колес на земле говорили об этом. Еще не остыла окончательно зола в очаге, старые стены еще хранили запах дыма, а мыши ночью хрустели в углу позабытым кем-то сухарем.
Утром, едва зарозовел восток, я взял двух воинов и углубился с ними в лес. Далеко идти не пришлось. Очень скоро, словно ведомый кем-то невидимым, я вывел свой маленький отряд на небольшую поляну. Одного взгляда на недавнее костровище хватило, чтобы всё понять. Лишь несколько мгновений воины ждали меня, когда я, опустившись на одно колено, пытался рассмотреть что-то на расчищенной и утоптанной земле.
Что-то, похожее на стертый рисунок, сделанный острием кинжала.
И вновь была безумная скачка, и вновь неслись колесницы, но на этот раз не друг за другом, а растянувшись широким полукругом, охватывая равнину. На этот раз я позволил править Гайдиару, а сам стоял, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в борт, всматриваясь вперед. Каждый удар сердца я ждал, что вот-вот они появятся. Молился в душе, чтобы это ожидание оказалось тщетным, несмотря на страх, железными обручами стискивающий сердце. Несмотря на предчувствие.
Я ждал не напрасно.
Они не ожидали нападения. Три колесницы. Шесть лошадей. Три человека.
Я уже открыл рот, чтобы приказать брать людей Мак-Аррайда живыми, но на мгновение взгляд мой заполнил утоптанный клочок земли с вырезанными на нем огамическими буквами. Пятью буквами, которые мне так и не удалось прочитать. А потом их сменило опаляющее пламя, почему-то пахнущее солнцем и полевыми цветами…
Поздно вечером следующего дня мы вернулись в Ардкерр. Все без единой царапины. На усталых конях, с окровавленным оружием. Я мчался впереди, и о борт моей колесницы бились три головы мужей с открытыми в немом крике ртами.
Утром я вновь заперся в зале с Гуайре, и на этот раз разговор был куда более долгим. И когда вышел Менд, губы его дрожали, а в глазах стоял ужас. Он позвал троих испытанных воинов и в их сопровождении пошел в Грианнан. И никто не знал, что в ушах моего побратима в тот миг продолжал звучать отчаянный крик Коранна Мак-Сильвеста, Ард-Ри Предела Мудрости: «Сделай это! Сделай это ты, Гуайре, во имя нашей дружбы! Я – не смогу! Едва увидев ее, я или прощу, или убью. А мне нельзя, нельзя так поступать!…»
И он – старый, испытанный друг, побратим, столько раз деливший со мной и горе, и радость, по одному моему слову отрекшийся от любимого сына, не смог отказать мне. Он пошел к Этайн и в скором времени вышел вместе с ней. И говорили потом свидетели: как бледная, безжизненная тень шла за ним моя жена, низко опустив голову. Шла по собственному дому, где родилась и выросла, окруженная воинами с обнаженными мечами в руках.
Ее заперли в подвале под холмом, и трое стражей неотлучно стояли у дверей. Четвертым был сам Гуайре Менд.
И наступила ночь. И зажглись над Пределом звезды. И взошла огромная кроваво-красная луна. Вряд ли нашлась бы в Ардкерре и дюжина человек, которые спали бы этой ночью спокойно, не мучимые кошмарами. А наутро, пока еще не взошло над землей солнце, всюду лежал густой туман, а трава была мокра от росы, я, пивший всю ночь в одиночестве крепкую брагу и забывшийся ненадолго лишь под утро, пришел к подвалу. Никто – даже я сам тогда – не знал, с какой целью. Я пришел и увидел.
Они лежали, сраженные смертельными ударами. Трое Стражей. Еще четверо у раскрытых настежь ворот крепости. И – Гуайре.
С пробитой копьем грудью, скорчился мой друг и побратим на пороге пустого подвала. А когда я с трудом разогнул пальцы его правой руки, сведенные смертной судорогой, то увидел клочок клетчатого пледа.
Пледа с родовыми цветами клана Аррайд…

Ребро. Двое

И был час, о котором молчала добрая половина анналов легенд, другая же половина – преувеличивала его значение. Час в котором всесильные игроки – Судьба и Случай – вновь передвинули несколько фигур на доске Мироздания. Час, когда эта перестановка соединила множество разрозненных нитей в одну. Одну переплела с другой. Две обвила третьей. Так, из хаоса и обрывков, постепенно стало восставать грандиозное, нереальное и гармоничное одновременно полотно. И не знал никто  - даже всесильные игроки Судьба и Случай, – что будет с этим полотном дальше. 
Распадется ли оно обратно на тысячу тысяч тонких нитей – или будет закончено? 
Просуществует ли века и тысячелетия неизменным – или уже через миг станет совершенно другим? 
Что изменит его: умелые, чуткие руки и новые нити, продолжающие небывалый узор, или резкий, разрывающий удар и огонь? 
Никто не мог дать ответа на эти вопросы, ибо никто не скажет заранее, как упадет монета, звенящая на столе. Головой? Гербом? 
Не знали об этом и двое. Не знали и не задумывались. 
В предрассветном тумане, рядом с истерзанным телом, делая выбор, от которого зависели тысячи жизней. 
В предрассветном тумане, рядом с прекрасным замком, подчиняясь выбору, от которого зависели тысячи жизней. 
Осталось лишь закрыть глаза и сделать шаг вперед. 
И крикнул один, созывая друзей и слуг, криком своим выплескивая наружу боль и ненависть. И подхватил ветер эхо, отразившееся от стен и домов. 
И крикнул другой, хотя знал, что никто не услышит его, криком своим выплескивая наружу отчаяние и тоску. И поглотили скалы эхо, не успевшее родиться. 
Два слова, так и не произнесенные вслух, сплелись воедино, глянувшись друг до друга сквозь пространство и время. Два слова. Война и Забвение. Почти легенда. Звени, монета! Звени… 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Легенда

Огонь самоцвета с пожарищ огнем сольется,
И отблеск звезды на отблеск клинка ложится,
Река меж холмов, как кровь, между пальцев вьется
Опавший листок, как черный ворон, кружится.

Века ли летят, песчинки ль в часах струятся,
Ласкает ли слух напев или рвет крещендо,
Нельзя не любить, не слушать, не восхищаться,
Когда вновь и вновь седая звучит легенда…

Голова. Правитель

Олень долго не хотел умирать. Всё силился поднять с истоптанной земли тяжелую голову, вращая огромным бирюзовым глазом, устремленным в небо. И заглянув в этот глаз, уловив последний, тухнущий взгляд лесного великана, я тут же почувствовал, как всё удовольствие от охоты испарилось тонкой струйкой дыма. Собаки, сидящие поодаль и слизывающие кровь с травы, тут же почувствовали мое настроение – поджали хвосты и отбежали в сторону. А я всё смотрел, и чудилось мне: не олень – кто-то странно знакомый лежит сейчас, вытянув шею и чуть вздрагивая. Преданный. Загнанный. Обессилевший. Слишком гордый, чтобы просить убийц о последнем одолжении.
Сильная рука отстранила меня в сторону, будто ребенка. Меня  – Трена Броэнаха, наследника главы рода Мак-Нейлов, правителя и сына правителя! Это было так неожиданно, что я сразу же пришел в себя.
– Налюбовался? – сухо спросил Фрэнк.
Он быстро наклонился, и длинный нож в его руке чуть прикоснулся к оленьему горлу. И отдернулся быстрее, чем его сверкающее острие запятнало ярко-алым.
– Нет, никогда я не пойму, что вы находите в этой охоте! Мяса тебе, что ли, мало?

Он действительно не любил и не понимал охоты, этот странный чужак, свалившийся мне на голову чуть меньше двух лун назад. Тогда, кстати, мы тоже охотились. Собаки подняли свинью-трехлетку и гнали ее по покрытому талым снегом берегу реки, заходясь лаем. Я и еще трое охотников скакали позади, готовя для броска дротики. И вот когда я уже занес руку, прицелившись свинье как раз между лопаток, я увидел его.
Он лежал у самой воды, лицом вниз. Бессильно откинутая прочь рука сжимала длинный и тяжелый меч со странной крестообразной рукоятью. И меч, и рука до самого локтя были покрыты коркой запекшейся крови.
Псы, позабыв о свинье, тяжело пробившейся сквозь сухие камыши и уходящей всё дальше и дальше, скакали вокруг тела, но – без единого звука. А еще мне показалось, что моя прославленная свора, в которой любая собака без страха выходила один на один с матерым волком, до крайности испугана.
Но вот вожак – громадный пес, прозванный за необычную окраску Буйде – Желтый, – наконец решился. Прижав уши, со вставшей дыбом шерстью на загривке, он подкрался к лежащему, осторожно обнюхал сначала бок, потом влажный черный нос поднялся выше, мимолетно коснулся кисти левой руки.
Руки, удар сердца назад лежавшей на земле. Руки, которая удар сердца спустя сломала могучему волкодаву хребет, точно подгнившую ветку.
Прежде чем я успел подумать о своем поступке, мое копье уже устремилось в полет. Сейчас оно пришпилит этого наглеца к глинистому берегу, как жука! Но вышеназванный наглец каким-то чудом перекатился в сторону, так что широкий наконечник пришелся впритирку к его боку. Глухо лязгнул металл, и в следующий момент чужак оказался стоящим на ногах, а меч, который он держал уже двумя руками, глядел мне в грудь, словно приглашая.
И вновь я не успел вмешаться: все трое моих воинов приняли это приглашение. Сразу три дротика полетели в чужака с разных сторон. Уклониться от всех одновременно не смог бы никто в Пределе.
Он и не стал уклоняться. Просто крутнулся на месте, приседая. Первый дротик оказался перерубленным налету – потом я неоднократно наблюдал за этим зрелищем, всякий раз поражаясь красоте и плавной скорости движения, – второй пролетел над его головой, срезав прядь светлых, слишком коротких для уважающего себя мужчины, волос, но третий ударил прямо в грудь. Ударил и отскочил, заставив чужака отшатнуться, едва не упав. Но через миг он вновь твердо стоял на ногах, и меч в его руках не дрожал.
Вот в этот раз я совладал с собой и поднял руку, останавливая воинов, готовых спешиться и атаковать. Они были хорошими бойцами и я не хотел их терять.
Вместо этого я сам соскочил со своей каурой кобылы и стал медленно приближаться к чужаку, не обнажая меча и держа руки на виду. Он не сдвинулся в сторону ни на волос. Стоял нарочито спокойно, давая мне возможность как следует себя разглядеть.
Высокий, статный. Широкие – действительно широкие, почти с мои! – плечи чуть отблескивают на солнце – похоже, поверх рубахи на нем надета еще одна, но сплетенная из железа. Теперь понятно, почему дротик не причинил ему никакого вреда. Длинные, мускулистые ноги обтягивают черные кожаные штаны и такие же сапоги. Лицо гладко выбрито и испачкано грязью и кровью из скверно выглядящей раны на лбу, на щеках она засохла совершенно причудливым образом – прямыми полосами с утолщениями сверху. Э-э, да это не кровь! Татуировка, сделанная красной краской: меч, направленный острием вниз. Конечно, в нашем Пределе иные воины, особенно северяне Мак-Аррайда, тоже украшают лица татуировками или просто раскрашивают их, особенно перед боем, но я готов был ставить двадцать кумалов золота против рыбьей кости, что такой не удастся найти ни у кого из них. Равно как и стальной рубахи, меча с перекрестием, чьим длинным лезвием, судя по всему, можно не только рубить, но и колоть. И мастерства владения этим мечом.
– Я – Трен Броэнах Мак-Нейл, сын и наследник правителя Кернана Калада. Кто ты и как очутился на земле моего отца?
– Меня зовут Фрэнк. А чтобы я ответил на второй вопрос, сначала скажи: как называются эти земли?
Кто-то из моих воинов не выдержал и расхохотался. Глаза чужака угрожающе сузились, как у матерой рыси перед прыжком. Сейчас я стоял к нему так близко, что понимал: от удара этого меча, особенно если нападает он так же стремительно, как и обороняется, мне не спастись. Но он не стал бить.
– Неужели есть кто-то в Пределе Мудрости, кто не знает, где расположены земли владыки Кернана? – фыркнул второй воин.
– В Пределе… Мудрости?
Чужак явно был крайне изумлен, даже опустил меч. Вот сейчас можно было бы попытаться выхватить кинжал и дотянуться до его горла, но я не стал. Потому что чувствовал, что замешательство не помешает ему снести мою голову. А еще потому, что следующие его слова привели в замешательство меня самого:
– Но ведь Пределом Мудрости называют Западный… Лаурик…
– Лаурик? – быстро переспросил я. – Ты имеешь в виду Мудрого Лаурика, прозванного Искусным? Ты его знаешь?
– Знаю? Как сказать… Мог бы ты узнать человека, тем более Мудрого, если бы прожил рядом с ним семь дюжин дней?
Эти слова окончательно доконали меня. Семь дюжин дней, чтоб мне лишиться Благодати! Этот человек три луны был рядом с величайшим человеком нашего Предела с которым я сам беседовал не более дюжины раз, – и говорит об этом так спокойно!
– Как же ты познакомился с Мудрым Лауриком?
Он воткнул меч в землю, взъерошил свои возмутительно короткие волосы и усмехнулся:
– Очень просто. Я, пьяный и злой, сидел в гостинице…

За прошедшее с того дня время волосы у него заметно отросли. А вот охоту он так и не полюбил, хотя безропотно сопровождал меня всякий раз, когда я выезжал позабавиться. Просто скакал чуть поодаль, погруженный в свои мысли, хмурый и неразговорчивый. А когда однажды один из дружинников отца – здоровяк Сегда – стал насмехаться над ним, намекнув, что чужак боится крови… Бр-р! И вспоминать-то неприятно. Разумеется, убить его Фрэнк не посмел, и в драку первый лезть тоже не стал, хотя имел полное право. Просто он в один миг превратился в совершенно другого человека. Такого, которому позавидовал бы и мой двоюродный дед, а его недаром прозвали Ядовитым Языком. Говорили даже, что от его речей свеженадоенное молоко скисало. Так вот, Фрэнк сначала весь день издевался над Сегдой, доводя его до белого каления, а потом, когда тот не выдержал и обнажил меч, устроил для всех наглядное представление. Если я сосчитал правильно, то он мог бы убить его раз пятьдесят, и вдвое больше – искалечить. Но – не стал. Хотя, сдается мне, Сегда предпочел бы такой исход. Сначала он получил дюжину мелких, но болезненных порезов, потом лишился щита, меча, кинжала, большей части одежды, а потом чужак демонстративно отбросил свое оружие и измолотил парня в кровь, при этом ничего не сломав. Ну, разве что пару зубов…
Отец махнул рукой, одновременно дав два приказания: забрать тушу и возвращаться домой. Хватит, наохотились… О Четыре! Фрэнк, видимо, способен заразить своим дурным настроением кого угодно!
Фрэнк, Фрэнк… Кто бы мне сказал, что меня так влечет к этому нелюдимому чужаку. Его воинское искусство? Нет. Я – могучий Трен Мак-Нейл, и ношу свое прозвище по праву. С того самого дня, когда я получил боевое оружие и право называться мужчиной, – а подумать, так и с самого рождения, – я умею убивать . Убивать легко, с радостью, будто вручая врагам драгоценный дар. Говорят, я во время битвы широко улыбаюсь, даже смеюсь как-то особенно. Может, и так, хотя сам не помню, врать не стану. А Фрэнк… о, он тоже умеет убивать . Но его умение разнится с моим, как солнце разнится с ущербной луной. Он убивает бесстрастно. Не замечая. Так, что противник даже не успевает понять, что его – противника то есть – уже нет. Правда, не любит. Смешно, да? Состязаться – любит. Когда не на смерть, не навсегда. Тогда улыбается, шутит, смеется даже. В такой момент его легко спутать с любым из наших бойцов, если, конечно, не особенно присматриваться к лицу. А вот по-настоящему – не любит…
Так что же? Может быть, то, что Фрэнк из другого Предела? Нет, всё же нет. Хотя это и неслыханно. Ну, хорошо, Мудрые. Уста Четырех, да не оставят Они нас Своей милостью. Великие, всеведущие. Почти всемогущие. Это – конечно и всегда пожалуйста. Сколько раз, когда беседовал отец при мне с Лауриком Искусным, тот упоминал: только вчера, мол, вернулся из Южного Предела, завтра – в Восточный. Или в Северный. По делам. И мы согласно кивали: всё правильно, мол, Мудрый, по делам. В Восточный. Или в Северный. Сходи, сходи. На то ты и Мудрый. Краса, как говорится, и гордость наша. Но чтобы простой человек – не Мудрый, не правитель, даже не прославленный герой… А может быть, именно поэтому?
Простой.
Да, несмотря на то, что лицо его несет печать чего-то чужого, нездешнего (и ритуальные метки тут вовсе ни при чем) несмотря на то, что в его речи нет-нет да и проскальзывают непонятные для меня слова, – простой. У него такая же красная кровь, он так же может напиться и упасть под стол, он никогда не отказывает деве, желающей… Конечно, чего им, девам, еще желать? Тем более что, во-первых, молодой и не безобразный (скорее, наоборот), а во-вторых, не наш. Может, у них там, в Северном Пределе, по-другому? Нет? А всё равно – славно!… Тьфу ты, понесло же меня! Не о том же вовсе думал! Он так же поет и смеется, хоть и редко. И тоскует так же.
Хотя нет, не так.
Сильнее.
Сколько раз я заставал его, сидящего в одиночестве на холме и глядящего куда-то далеко-далеко. И глаза его, хоть и раскрытые широко, были в тот момент абсолютно пусты. И губы шептали что-то. В такие моменты я всегда задумывался: а смог бы я сам – вот так. Когда кругом всё – чужое. И будет ли когда-нибудь как прежде – неизвестно. Бр-р!
А через какое-то время я уже встречал его с мехом пива в руках, да еще и в обнимку с девой. Ну да, страждущей. А то и с двумя. И он уже смеялся и горланил наши боевые песни, смешно перевирая слова, не забывая то и дело прикладываться к пиву и оглаживать красоток, будто породистых кобылиц. А что в глазах стоит… А ничего! Не моего это ума дело. Ладно, хватит думать! Домой пора. Нас с отцом там с утра гости ждут не дождутся. У них, поди, скоро вся желчь от злости разольется, у гостей-то дорогих, и плевать им, что они незваные. А что поделаешь – нету правителя. И наследника тоже – нету. Уехали чуть свет (через потайную дверь) оленей гонять. Хорошая всё-таки штука – охота. Зря ее Фрэнк не любит…

Парень очень молод и очень взволнован. Кончик его слегка оттопыренного левого уха, выглядывающий из-под волос, алеет весенним маком, пальцы теребят бронзовую подвеску дорогого пояса, голос чуть дрожит:
– Великий Коранн Мак-Сильвест, волею Четырех – да не оставит нас Их благодать! – Ард-Ри Западного Предела, приветствует своего верного слугу, достославного правителя Кернана Калада Мак-Нейла, а также сына его, непобедимого Трена Броэнаха, желает им всяческих благ и долгих лет жизни.
Мы с отцом благодарим посланника легким кивком. Отвечать столь же пышно совершенно не хочется. Хвала Четырем, что в Пределе за нами закрепилась слава мужей, которым мечом работать много приятнее, чем языком. Очень удобно.
– Кроме того, приказано мне передать привет и благие пожелания и от Лаурика Искусного, Уст Четырех, Мудрого Предела.
Новый кивок, чуть более долгий. Интересно. Насколько мне известно, Мудрый не передает ни приветов, ни слов своих через посторонних. Для него – носителя части Силы Всеблагих – попасть из Ардкерра (или другого Предела) прямо сюда, проще, чем мне выпить кубок меда. Это наводит на определенные мысли, и не скажу, что подобные мысли мне сильно нравятся. Но не объявлять же прямо вот так посланцу Ард-Ри. Не поймет, обидится. Он-то ни в чем не виноват. Я лучше брови сдвину повыразительнее – вот так – и промолчу.
– Слушаем тебя внимательно, – произносит отец. Посланник косится на присутствующих в зале и чуть морщится. Прямо просить отца удалить из зала посторонних он не решается, но и говорить дальше не спешит. Ага, понял. Секретничать будем. Ладно, уважим Уста Луатлава. Что нам, жалко, что ли?
– Идите, друзья мои, идите. Оставьте нас с достойным как бишь тебя, достойный? Голл Мак-Менд?
Уж не Гуайре ли Заики сынок? Похож, похож…
– Так вот, оставьте нас с достойным Голлом наедине. – Ну, почти наедине, хотя об этом посланнику Ард-Ри, при всём нашем уважении к нему, знать вовсе не обязательно.
Не дожидаясь повторного приглашения, Голл, как только закрывается дверь, начинает прямо в лоб:
– Мой господин хочет спросить тебя, славный Кернан, как давно виделся ты с Илбреком Мак-Аррайдом или его людьми, либо получал послания из Дун Фэбар?
– Посланий от доблестного Лоннансклеха не получал с прошлого года, а виделся в последний раз что с ним, что с его людьми… – спокойно отвечает отец, ничуть не покривив душой. Потом выдерживает многозначительную паузу и так же спокойно лжет: -…на свадебном пиру Ард-Ри.
Если Голл и удивлен, виду он не кажет. Вместо этого задает новый вопрос:
– А от Этайн, дочери Меновига?
Тут уж отец, хотя он и нисколько не удивлен, медленно и демонстративно поднимает брови:
– Правительницы Этайн?
Тон его явно дает понять, что негоже Устам Ард-Ри говорить о своей госпоже, как о какой-то простой женщине, да еще и с явным неуважением в голосе. Посланник, насколько это можно, смущается.
– Ну да, правительницы Этайн.
– Нет. Ни разу в жизни не получал я от нее посланий ни устно, ни письменно, а лично видел тогда же, когда и главу рода Аррайд. Но к чему…
– Всему свое время, господин, всему свое время, – торопливо поднимает руки Голл. Тон его мне нравился всё меньше и меньше. Не иначе как мальчишка, едва оторвавшийся от материнского подола, вздумал затыкать рот самому Кернану Каладу? Похоже, отцу приходят в голову подобные же мысли. Он решает не отказывать себе в удовольствии и выпускает на волю ту часть своей сущности, к которой привычны все в Пределе:
– Прекрати ходить вокруг да около! А если посмеешь еще раз перебить меня, то, клянусь памятью предков…
Ради достоверности он даже стучит кулаком по подлокотнику своего трона. Посланник заметно робеет и, запинаясь, бормочет:
– Как я понимаю, господин мой, доблестный сын твой…
– Да! – рявкаю я в тон отцу. – Не видел! И не получал!
У-гу-гу, где мой острый меч?! Хочу Голлу Мак-Менду голову сечь! А потом кожу скоблить и в котле варить!… Ух, аж самому страшно стало. Только бы не рассмеяться. Ну, запугали мы с родителем юношу прекрасного, розовощекого… Впрочем, я бы на его месте тоже испугался. Испуганный же человек, как учит нас опыт, мигом забывает о той защите, которой облекает его звание посланца Ард-Ри. И говорит он куда как более откровенно.
– Дело в том, господа мои, что Илбрек и весь род Аррайд не далее как шестьдесят ночей назад отказались от какого бы то ни было подчинения своему господину – Коранну Мак-Сильвесту, нарушив клятву. Надо ли говорить, что это означает?
Ой, только не считай нас недоумками! Войну это означает, сынок. Войну на уничтожение. Об этом мы, кстати, тоже уже знаем. Хотя на сей раз разыграть удивление совсем не сложно. У меня до сих пор плохо укладывается в голове всё происходящее.
– Горько мне слышать такое. Но почему спрашивал ты меня об Этайн?
Голл несколько замялся:
– Видишь ли, господин… У нас… в смысле у Ард-Ри, есть неопровержимые доказательства того, что она и ее сводная сестра были в сговоре с Мак-Аррайдом.
Я громко расхохотался:
– В сговоре? Все втроем?
Такого даже я не ожидал. Ну, допустим, Ниам. Это я еще могу понять. Дочь покойного Меновига от первого брака, умница и красавица, и при этом обреченная на роль вечно второй при своей ослепительной сестре. И потом, я не раз слышал, что она без ума от Черного Орла Гор и мечтает вместе с ним править севером. Но Этайн?
– И от кого же Ард-Ри получил эти неопровержимые доказательства! – ехидно вопрошает отец. – Не от самого ли Илбрека?
– Нет. От Лаурика Искусного.
Что и говорить, одной этой фразой Голл рассчитался с нами за всё наше высокомерие, весь сарказм. Правда, в тот момент мне было глубоко плевать, насколько глупо я выгляжу. Конечно, любой человек, каких бы достоинств он ни был преисполнен, остается человеком. Людям же свойственно ошибаться. Но Лаурик – больше чем человек. Он – Мудрый. Вершитель воли Четырех в Пределе, носитель Их Силы и Их Знания. А это значит… О Всеблагие!
– Продолжай.
– Предатели рассчитывали, что после смерти Меновига им удастся сделать новым Ард-Ри Илбрека, но Лаурик помешал им, когда разжег на Празднике Быка сердца достойных пламенной речью. Когда часть Силы от Силы Всеблагих проистекла из его жил в жилы моего господина. Потерпев поражение, как ядовитые змеи среди камней затаились они, выжидая удобный момент. Много раз пытался коварный Лоннансклех спровоцировать Ард-Ри на ссору, но это ему не удавалось. Тогда, зная, сколь близки Луатлав и отец мой, Гуайре Менд, Мак-Аррайд нанес удар по моей семье. Я лишился обоих братьев, о Каллад!
Да, парню можно было только посочувствовать. Любой на его месте проникся ко всему роду Аррайд жгучей ненавистью. Теперь понятно, почему Луатлав послал к нам именно его: предательство исключено, а праведный гнев и горечь утраты лишь добавят речам убедительности.
– Но и этого убийце показалось мало, – продолжает тем временем Голл. – В поединке с моим братом Бранном пал могучий Сиге, сын Илбрека. Когда же король отверг постыдные условия примирения, выдвинутые Мак-Аррайдом, покинул тот Ардкерр, пылая темным гневом.
Тем временем вновь вмешался Мудрый. Во сне явился он к господину моему и раскрыл ему глаза на вероломство жены и бывшего союзника. Долго не желал Коранн верить Лаурику, ослепленный любовью, но обстоятельства вынудили его преодолеть недостойную Ард-Ри слабость и заключить Этайн под стражу. Мы ждали лишь Мудрого для того, чтобы устроить суд над предательницей, но ночью, накануне его приезда, люди Илбрека напали на Ардкерр и отбили королеву.
– Ты уверен, что это были именно люди Мак-Аррайда? – быстро спрашиваю я.
– Увы, господин. Для всех нас было бы лучше, окажись это ошибкой, но…
– Кто-нибудь видел их?
– Нет. Как я сказал, нападение было совершено ночью. Убийцы хорошо подготовились, ведь они долго были гостями моего господина и как следует изучили его дом. К тому же, похоже, что среди людей Ард-Ри были предатели: ворота Ардкерра были открыты изнутри. Убийц вряд ли было много, иначе они бы не сумели так быстро и аккуратно свершить задуманное. Перебив воинов у ворот и тех, кто охранял Этайн, они исчезли вместе с правительницей и ее сестрой. Главой же стражи в ту роковую ночь был Гуайре Менд. Мой отец.
Я не удерживаюсь от понимающего свиста. Зная о той дружбе, которая связывала Луатлава и Заику, можно не сомневаться: даже если бы за Илбреком не водилось иных грехов, теперь Ард-Ри не успокоится, пока не убьет его.
Между тем пауза затягивалась. Хотя не нужно быть провидцем, чтобы предположить, чем закончится этот разговор.
– Мы готовы к войне. Ронан Светлый со своими людьми уже выступил в поход, и теперь господин мой спрашивает тебя: будешь ли ты верен своей клятве?

Когда Голл удаляется, я жду немного, а потом резко хлопаю в ладоши. За моей спиной раздается еле слышный шорох раздвигаемых тканей.
– Во имя Четырех, Трен! Если ты думаешь, что я хоть что-то понял из вашего разговора, то ты глубоко заблуждаешься!
Я не спеша разливаю по кубкам мед и опускаюсь обратно на трон, приглашающе махнув рукой. Отец пригубляет золотистый напиток. Фрэнк, еще более хмурый, чем обычно, морщится и демонстративно отставляет свой кубок в сторону.
– А меньше всего я понимаю, зачем ты заставил меня всё это время сидеть в этой растреклятой комнатке у себя за спиной и дышать пылью. Любому понятно – этот Голл пришел вовсе не за твоей головой!
Фрэнк прозрачно намекает на то, что для всех тут – и для меня в первую очередь – он – мой телохранитель. Телохранителям же положено заниматься охраной тела господина, а не беседовать с ним и правителем по душам, распивая хмельное. И уж тем более не пристало телохранителям владыкам своим советы давать, особенно телохранителям нездешним. Они, нездешние, ничегошеньки в наших делах не разумеют, и слава Четырем! Вот примерно всё это, да и еще много чего читается в глазах моего верного телохранителя. Веселый он парень, Фрэнк! Ай, веселый!
– Как знать, друг мой, как знать… – потягивается отец громко хрустнув суставами и нелестно отозвавшись о неудобном троне, будь он неладен.
Спасибо хоть, что не заводит свою любимую песню о том, что старый он и немощный, кости его ноют, мышцы сохнут и любимая жена не радует – помирать, видно, пора. Знаю я этого немощного: как обнимет – ребра внутрь прогибаются…
– Мне вот кажется, что именно за ней он и пришел. За его головой и за столькими головами моих людей, насколько жадности хватит.
– Ты намекаешь на заварушку?
– Заварушку? Сдается мне, Фрэнк, ты не осознаешь всех масштабов происходящего. То, что ты с таким презрением именуешь «заварушкой», очень скоро может вылиться в одну из самых кровопролитных войн в Пределе.
Фрэнк насмешливо изогнул бровь:
– И наша задача – предотвратить ее?
– А вот и не угадал. Точнее, не совсем угадал. Конечно, если никакой войны не будет, то я не слишком расстроюсь, но избежать этого можно только одним способом. Угадай, каким?
– Убить Илбрека Мак-Аррайда, разумеется.
– И снова не угадал. Пока не заварилась вся эта каша – скажем, пару лун назад, – это и впрямь решило бы все наши проблемы. Но даже Мудрый не в силах вернуться во вчерашний день. Нет, этот путь нам никак не подходит, и знаешь почему?
Фрэнк мотает головой. Я-то уже давно догадался, куда клонит отец, поэтому подталкиваю своего телохранителя на верный путь:
– Как ты считаешь, кому из всех жителей Западного Предела больше всего нужна голова хозяина Дун Фэбар?
– Королю, то есть Ард-Ри.
– Верно. Теперь смотри, что получается. Если ты, или я, или любой человек, скажем, завтра убьет Илбрека, то на кого падет подозрение в организации этого убийства?
– Ну, если я правильно понимаю здешнюю ситуацию этого вашего Горного Орла врагов хватает… Но сдается мне, многие скажут, что кинжал убийцы откован в Ардкерре. И всё равно я ничегошеньки не понимаю.
– Разве? А ведь это так просто, – вновь перехватывает инициативу отец. – Впрочем, ты же у нас чужак… Илбрек – властелин северных земель Предела, Владыка Гор. Его люди – Мак-Иннесы, Мак-Морны и, разумеется, Мак-Аррайды – гордые и вспыльчивые люди, дети суровой земли, от которой нет смысла ждать милостей. Они, конечно, пашут и сеют, разводят скот и занимаются ремеслами, особенно кузнечным и ювелирным делом, но больше всего любят воевать и умеют это делать. И – это главное – они отличаются исключительной преданностью. Пока жив Илбрек, для нас всегда остается надежда закончить дело миром или хотя бы малой кровью. А мертвый он тут же становится боевым знаменем, ведущим северян вперед к отмщению. Кроме того, знамя это тут же подхватит его сын, о чьих подвигах уже распевают барды по всему Пределу.
Фрэнк открывает окно, бесцеремонно выплескивает в него содержимое своего кубка и вновь наполняет, но уже пивом. Не любит он сладкое – что в питье, что в речах.
– Но, если я правильно понял, ни Илбрек, ни Коранн не склонны к миру. Напротив, оба так и мечтают вцепиться противнику в горло.
– Точно. При этом на стороне Ард-Ри – все верные ему люди, и прежде всего – Ронан Нехт, а за Мак-Аррайдом – все недовольные властью Луатлава, а таких достаточно при любом, даже самом лучшем, правителе. А еще те, кто надеется под шумок драки между господами решить свои проблемы. Наконец, есть еще нейтральные, например, Властелин Лесов и его Лишенные Благодати, которые могут остаться в стороне, а могут и встать под знаменами того, кто пообещает больше.
– И есть еще вы.
– Точно. И мы. А нам, как ты понимаешь, есть что терять. И приобретать тоже есть чего.
Фрэнк задумчиво мотает ногой и выжидающе смотрит на меня:
– Ну, выкладывай. Как можно предотвратить эту войну? Прикончить обоих?
Мы смеемся. Долго и со вкусом. Недовольство и даже некоторая свирепость столь отчетливо читаются на лице воина, что даже я едва не верю. Другой глянет со стороны – ужаснется. Вот как достанет сейчас Фрэнк меч, как превратится из телохранителя в телохранителя… Жуть!
– Очень просто. Если руку к разрешению распри приложит небезызвестный тебе Лаурик Искусный.
Улыбающийся во весь рот Фрэнк (и куда это свирепость подевалась?) при моих последних словах мигом серьезнеет.
Так оно всегда и случается. Он каким-то шестым чувством понимает, что веселье закончилось, и теперь разговор пойдет самый что ни на есть серьезный. Но сейчас даже не в этом было дело. Просто я произнес то имя.
Лаурик Искусный.
Мудрый, способный перемещаться по Пределам. И перемещать других.
Мы немного молчим, думая каждый о своем. Мои мысли, если быть честным, отличаются редкостной паскудностью. В голове звучит противный голосок (искренне надеюсь, что это не пресловутое «второе я»), сообщивший, что «верный и преданный Фрэнк сдаст меня с потрохами любому, кто пообещает доставить его домой. Меня и кого хочешь. По рукам-ногам перевяжет, рот заткнет – и сдаст. На вес, как купец поросенка…»
«А я? – тут же отвечаю ему я. – Я сам? Если так же сидел бы в каком-нибудь Северном Пределе, где солнце – не солнце, трава – не трава, без друзей и врагов? Без цели…»
«Глас мудрости» начинает возмущенно нудеть что-то по доводу того, что «каждый о себе заботится, так уж заведено», но я решительно задвигаю его в самые дальние уголки со знания и возобновляю беседу:
– Ты не ослышался. Лаурик, и только Лаурик, способен пусть не одним словом, но примирить. Рассудить. Разобраться. И поверь мне, его послушают оба.
– Послушают? Даже если прольется кровь?
– Да. А кровь-то уже пролилась. Сдается мне, что Ард-Ри сейчас будет склонить к миру куда труднее, чем Илбрека. Ты вот не знаешь, а Луатлав с отцом того юноши, который передо мной два часа распинался, рос вместе, кровь смешивал, столько вместе пережил… И всё же послушают оба. Хотя бы потому, что тот, кто дерзает противиться воле Мудрого…
– …тот противится воле Четырех, – заканчивает за отца Фрэнк. – И с ним не церемонятся.
Вот! А меня еще будут спрашивать, зачем я с ним советуюсь! Затем. Как сказали бы сладкоголосые барды: «голова у мужа сего – волшебному котлу подобна». Не в смысле пустая, а в смысле обширна и мыслями мудрыми до краев наполнена. Вот мы, правители скудоумные, из того котла и черпаем, не стесняясь, по мере нужд.
Поэтому и живем долго.
– Но ты же сам слышал, отец: Лаурик встал на сторону Сильвеста. Сомневаюсь, что Илбрек этого до сих пор не знает. И всё равно не спешит склонить покорно голову, надавать Ард-Ри новых клятв, взамен нарушенных, блудную женушку мужу возвратить…
– Вот именно, Трен! Меня эти мысли тревожили еще с прошлой недели. Как бы это объяснить… Вот, к примеру, помните, как Фрэнк на днях рассказывал нам о системе смены власти у них, там?
Мы оба киваем, причем мой телохранитель весьма умело скрывает за этим коротким движением резко обозначившиеся на скулах желваки. Я вновь делаю вид, что ничего не заметил.
– Так вот, – продолжает отец, – скажи мне, о воин: что будет, если Совет утвердит один из Домов, а другой возьмет и откажется подчиниться? Или даже за оружие возьмется?
– Нетрудно сказать: ничего не будет, – с сарказмом произносит Фрэнк, воспользовавшись нашим любимым выражением. – Твой пример никуда не годится, о повелитель. Я бы даже сказал: глупее не придумать!
Угу, вот он – мой верный слуга. Тактичный – аж оторопь берет… Слава Четырем, что отец к его длинному языку привык.
– Так и у нас похожая ситуация, друг мой. Плохой ли государь Коранн Мак-Сильвест, хороший ли – мало кого это волнует. Даже то, что он – прямой потомок крови Сильвеста Кеда, величайшего из великих, значит не так уж много. Главное, что он – Ард-Ри, законный Ард-Ри в своем праве, понимаешь? Его выбрали величайшие мужи Предела, он женат на дочери предыдущего Ард-Ри, осенен частью Силы от Силы Тех, Кто всё видит и всё знает. Говорить больше не о чем. И поступок Илбрека Мак-Аррайда – хуже, чем просто неповиновение. Это святотатство!
Сдается мне, Фрэнк за малым не поперхнулся. Отец выглядит крайне довольным.
– Я не преувеличиваю. А чтобы тебе стало окончательно всё понятно, я расскажу тебе одну древнюю историю. В конце концов нам, – хе-хе! – дряхлым старикам, положено молодежь легендами да преданиями развлекать.
Вот ты! Всё-таки вставил, не утерпел!
– Итак, – плавно, нараспев, как и подобает барду-сказителю, начинает отец, – всё это началось много-много лет назад, когда на престол Ард-Ри Западного Предела взошел славный воин и великий правитель Сильвест Крылатой Шлем. Взошел, как ты, должно быть, уже знаешь, после долгой и кровопролитной войны. Впрочем, долгой она была по нашим меркам. Возможно, там, откуда ты родом, войны, длящиеся более года, – обыденность.
Фрэнк хмыкает:
– Самая долгая война, зафиксированная в хрониках Алого Ордена, шла с перерывами сорок два года.
Я ударяю кулаком по колену:
– Чтоб мне лишиться Благодати! После ее окончания небось в Пределе совсем не осталось способных держать оружие!
Фрэнк не отвечает, поэтому отец чуть смачивает медом усы и продолжает:
– Итак, Сильвест стал Ард-Ри, и все признали его власть: кто-то от доводов разума, а для иных понадобились доводы из острой бронзы. В Пределе воцарился мир и покой, но продолжалось это не слишком долго. Повод к волнению подал сам Ард-Ри.
Видишь ли, у него не было жены. И никогда не было, насколько можно верить легендам. Нет, женщин молодой Ард-Ри отнюдь не сторонился, но ни одна из них не смогла понести от него – во-первых, и ни одну Сильвест не желал назвать своей соправительницей – во-вторых. Поговаривали даже, будто Ард-Ри сходит с ума от любви к замужней женщине или той, кто его не любит, но лично мне что-то слабо верится.
Впрочем, поначалу сошло и такое объяснение. Хотя советники и соратники уже тогда намекали верховному правителю: у многих прежних соперников дочери или сестры подходящего возраста, а кое у кого и вдовы в самом соку. Брак с любой лишь упрочит твое положение. Но – нет. На все предложения советников Ард-Ри отвечал решительным отказом. Дескать, Четыре послали ему особый знак. А Лабрайд Рехтмар, недавно ставший Мудрым, неизменно подтверждал слова своего друга.
Дальше – больше. Годы идут, Ард-Ри не молодеет, а наследников всё нет. Тут уже намеки погрубее да попрямее пошли: или ты мужской силой обделен? Или гейс какой на тебе лежит? Кто же нами после смерти твоей править станет? Кивал Сильвест: и вправду, имеется гейс. Нельзя мне жениться, ибо предсказано, что, встав утром с брачного ложа, навеки утрачу я силу и разум. А кому над вами, достойные, править, то Мудрый решит, когда время придет. Я же его не тороплю, да и вам не советую…
Отец делает паузу, явно ожидая вопросов, но их нет. Всё-таки Фрэнк – на редкость сообразительный парень! Он понимает, что правитель Кернан с шуточками да прибауточками излагает ему события многовековой давности не просто так. Он спокойно прихлебывает пиво и не сводит с отца внимательных глаз.
– Долго жил Сильвест, до последнего дня оставаясь крепким рукой и разумом, но всё же любой человеческой жизни, как бы длинна она не была, рано или поздно наступает конец. Ард-Ри умер.
Не доводя дело до новой войны и помня о словах покойного, все правители и самые славные мужи Предела гурьбой повалили к Мудрому Лабрайду. Мудрый же, как оказалось, только их и дожидался. И вот входят они в дом, а на пороге встречает их дева. Зим эдак шестнадцати от роду, высокая, ладная – глаз не отвести, но главное – страх как на покойного правителя похожа.
«Знакомьтесь, – говорит Лабрайд. – Это Эринн. Дочь друга моего и брата, славного Ард-Ри Сильвеста».
– Где же он ее прятал все эти годы, да и зачем? – усмехается Фрэнк. Отец разводит руками:
– То одним Четырем ведомо, да еще Лабрайду. Но Лабрайд – рот на замок: или забыли, дескать, достойные, что старики говорят: «Кто меньше знает, тот лучше спит». Вот и вы, славные да могучие, спите себе спокойно и не тревожьтесь ни о чем. Как предрекал великий Сильвест, так оно и случилось. Вот она, дева. А вот и воля Четырех: не след жене властвовать над мужами, поэтому станет Эринн супругой достойнейшего, которого изберете вы сами и который станет следующим Ард-Ри. Он, и только он, может править Пределом, а все остальные неугодны Всеблагим и поддержки не получат, но будут прокляты за неповиновение во веки веков.
Мы с Треном можем гордиться: достойнейшим был назван наш дальний предок Кернан, в честь которого меня и назвали. В отличие от предшественника медлить он не стал и уже через год на свет появился его первенец. Девочка. Народ ликует, народ счастлив, да только что за незадача: как молодые родители – хе-хе – ни старались после, не тяжелела больше Эринн чревом.
Фрэнк удивленно приподнял брови:
– Рука Четырех?
– Угу. Так, по крайней мере, объявил Мудрый. А также объявил он, что когда придет срок выдавать девочку замуж, должен Кернан добровольно уступить избраннику власть над Пределом. Так оно и случилось. У новой правящей пары тоже родилась единственная дочь, и с тех пор на протяжении восьми поколений власть над Пределом передавалась лишь по женской линии.
– Пока в девятом… – понимающе начал мой телохранитель.
– Пока в девятом у правящей четы не родились двойняшки: мальчик и девочка. Предшественник Лаурика, Мудрый Фланн, категорически заявил: всё должно продолжаться так, как было до этого. Мужем девочки и следующим Ард-Ри в соответствии со всеми законами стал Меновиг. Но у него, в свою очередь, была младшая сестра, в которую без памяти влюбился брат наследницы – лихой рубака Эохайд. Причем взаимно. Разумеется, родители не посмели отказать юноше столь славного рода, так сказать, Сильвесту Второму, и дело закончилось свадьбой и рождением Коранна Луатлава. Первого за всю историю Западного Предела человека, который мог по праву называться Мак-Сильвест. Меновиг же, как и ожидалось, стал отцом девочки, получившей имя Этайн.
– Дай-ка я попробую закончить, – просит Фрэнк. – Потом кто-то очень умный… или даже – Мудрый, решает соединить два побега одного дерева и посмотреть, что из этого получится. Если от союза двоюродных родственников родился бы ребенок, он был бы потомком Сильвеста Первого и по мечу, и по кудели.
Употребленного им выражения мы раньше не слышали, но смысл его был понятен.
– Совершенно верно, – перехватываю роль ведущего в разговоре я. – И нетрудно сказать: многие в Пределе тайно, а кое-кто и явно, были против этого брака.
– Из-за близкого родства?
– Да нет. Опять же если легенды не врут, то тот же Сильвест – я имею в виду Сильвеста Кеда – появился на свет в результате связи между единоутробными братом и сестрой. Правда, они о том не подозревали, и всё же… Нет, многие считали, что закон престолонаследия, данный людям Предела Лабрайдом Рехтмаром, свят и нерушим. И что Лаурик Искусный…
Я понижаю голос. Даже сама мысль о том, что я сейчас собираюсь сказать, отдает святотатством.
– …мог неправильно истолковать волю Четырех. Или даже намеренно исказить ее.
Фрэнк серьезно качает головой:
– Это исключено. Ты же знаешь, я провел в компании Мудрого не один день. В том, что касается исполнения – неукоснительного! – воли Четырех, он не способен на компромисс.
Он задумывается, вслушиваясь в царящую за окном суету:
– Скажите, о владыки, – произносит он, – это всё, что вы хотели мне поведать? Или есть еще какие-то… тайные истории?
Отец усмехается:
– Тайны? Быть может… В конце концов всё бывшее не когда – тайна для ныне живущих, потому что мы ничего – запомните это, мальчики! – ничего не знаем наверняка. а легенды и предания имеют интересную особенность: они почти всегда врут в целом и при этом поразительно точны в деталях.
– Разве так бывает?
– Еще как бывает, мой осторожный и недоверчивый пришелец, еще как! Но к истории и легендам продолжение нашей беседы, пожалуй, отношения не имеет. А что касается легенд, то я надеюсь, что тебе понравилось, и ты понял главное: права ли Певунья Этайн – что еще не доказано, – виновата ли – тем более не доказано – это дело исключительно ее мужа и Лаурика Мудрого.
– Угу, – хмыкаю я, – семейное, так сказать.
– Именно семейное. И не Владыке Гор в него лезть, потому как он – всего-навсего смертный по имени Илбрек Мак-Аррайд, а его уста – ничто по сравнению с Устами Всеблагих. Как ты думаешь, сын мой: пошел бы он против воли Четырех осознанно? Вот и я так считаю. И тем не менее мы стоим перед свершившимся фактом.
– Так не лучше ли вам в такой ситуации вообще ничего не делать ? – задумчиво произносит Фрэнк. – Сидеть тут, хмельное попивать, песни петь и ждать, пока молния не ударит в нечестивца, камень не вывернется у него из-под ноги, кусок хлеба не встанет у него поперек горла? Не лучше ли предоставить Им Их законное право судить и карать?
Отец улыбается:
– То, что ты задался подобным вопросом, и хорошо, и плохо одновременно. Не перебивай! Хорошо тем, что когда трое делают схожие выводы из увиденного и услышанного, это означает, что они скорее всего на верном пути. А плохо… плохо тем, что то, до чего смогли додуматься трое, рано или поздно додумаются все остальные. И еще много чем – плохо…
Зрачки Фрэнка начинают напоминать копейные острия. Не мигая смотрит он на нас и молчит. Знает – рассказали не всё. И еще знает – не понравится ему то, что он услышит сейчас.
Страх, как не понравится…

Герб. Воин

«Ты – кто? Ты – куда? Ты – зачем?»  
Зеленый шелест. Зеленый шепот. Зеленый вздох. Влажный, густой. Успокаивающий.
Кажется, что остальные краски… умерли? Нет. Для того чтобы умереть, сначала нужно родиться. Существовать. Быть. А можно ли даже представить, что здесь когда-нибудь, с тех самых времен, когда Всеблагие – вечная Им хвала! – отделили частицу от Великого Ничто, были иные цвета?
Сверху – зелень, снизу – зелень, со всех сторон: обтекая, окружая, обволакивая – зелень.
Человек – черный, коричневый, бронзовый – и собака – серый, желтый, алый – настолько чужеродны, настолько нереальны здесь, что лишь присутствие друг друга не дает им кануть (камень в стоячий пруд, без размаха, просто разжав пальцы) и исчезнуть (тихий всплеск, дрожащие круги) навсегда в этом зеленом царстве.
А исчезнуть – нельзя. Человек это знает, поэтому и сжимает всё крепче и крепче рукоять меча, увитую медной проволокой, будто прикосновение это вливает в него уверенность. В холод стали уверенность, в свои силы, в верного пса, трусящего рядом.
В цель свою, от осознания которой кружится голова. В слова, услышанные нынче утром. Простые такие слова, потому что когда над пепелищем дома стоишь, который своими руками ставил, над телами детей своих стоишь – не бывает тогда других слов:
«На восток иди. К болотам. Дадут Всеблагие – дойдешь…»
Пес, кстати, тоже знает. И не потому вовсе, что прислушивается к бормотанию хозяина. Просто знает. Пока бегут лапы, пока стучит сердце, пока не сомкнулись клыки в последней, предсмертной хватке. Да и много ли нужно ему – лохматому внуку вольного волка, когда-то пришедшего к костру такого же вот человека. Пришел – и остался. Не за сладкий кусок, не за золоченый ошейник, не за возможность служить. За что же тогда? А не поймете вы. Раз вопросы такие задаете – не поймете. Может, так оно и лучше…
Псу тоже цель нужна, а цель – вот она. Идет рядом, размашистым, неутомимым шагом, брови хмурит. За клык свой железный то и дело хватается. Цель пса – хозяин. Друг. Покровитель. Бог. Пока идет он, пока жив, пока запах его, что ни с чем не спутать, не рассеялся – труси, пес, рядом. Помогай. Охраняй. Насмерть стой. А потом… А не надо – потом. Не важно – потом…
И кто скажет: чья цель важнее, чья правда главнее…

В этом я не признался бы ни кому.
Ни Гуайре Заике – прежнему отцу, с именем, обликом, взглядом которого у меня всегда ассоциировалось это короткое, емкое, наполненное глубинным смыслом слово – «отец». Ни Коранну Луатлаву – новому, приемному отцу, величайшему среди ныне живущих людей. Правителю, которому я дважды давал клятву верности. Человеку, которому я трижды был обязан жизнью. Ни брату Арту – самому близкому, самому дорогому человеку, от которого у меня не было тайн. Жизнью заплатившему за мою гордыню, и не расплатиться с ним вовеки.
В нарушение всех мыслимых клятв, в обход чести воина и совести члена рода Сильвеста Кеда, под самыми страшными пытками.
Никому.
Кроме Всеблагих, да не оставят Они своими милостями верного Своего слугу.
Так я думал до недавней поры…

Уехал проклятый Илбрек. Сбежал. Участи своей избегнул. И скрипел я зубами от ярости, губы в кровь кусал, глядя вслед колесницам рода Аррайд. Стучало в ушах: пока не закрыты ворота Ардкерра, пока не осела пыль под колесами – кинуться вслед. Белой молнией, каплями ливня. Догнать горячих коней, гордость конюшен Ронана Нехта (а лучших не сыскать во всем Пределе), будто смеясь над резвостью их и возниц искусством, рысью бешеной взлететь вверх, через бортики, над острыми копьями, успев заметить страх в ненавистных угольно-черных зрачках, и…
Клятва Ард-Ри. Нерушимый обет, свидетелями которого – Четыре. Нарушить который – хуже, чем позор, страшнее, чем смерть лютая. Не скрыться клятвопреступнику, не избежать возмездия: сурово и неумолимо приходит оно, ломает судьбу, жизнь, да и тело корежит. Не зря ведь шептали многие: мнил – только мнил! – Ард-Ри Меновиг нарушить закон и не отдать дочь свою в жены родному племяннику. Может, из-за близкого родства молодых, может, из-за опасения, что, родись ребенок, в котором сольется кровь двух ветвей потомков Сильвеста Первого, расколет он Предел, поправ обычай престолонаследия, данный свыше, а может, и по каким-то другим, одному ему ведомым причинам. Тяжкой болезнью и смертью заплатили Меновиг и жена его за это намерение, и лишь Всеблагие знают, что случилось бы, не одумайся Ард-Ри на смертном ложе…
Сказал Луатлав на пиру свадебном: «Всегда будут Илбрек, Трен и Ронан в моем доме желанными гостями, всегда вольны приходить и уходить из него, когда им вздумается даже если между нами случится война!», и были его слова услышаны. Даже если бы был забыт, затоптан в грязь долг хозяина по отношению к гостю, если бы решился Ард-Ри запятнать себя вероломством, верные воины поняли бы. Поддержали. Простили. Не простили бы – другие.
Поэтому и сдержал себя Бранн Мак-Сильвест, приемный сын Коранна Луатлава. Не посрамил памяти отца прежнего и имени отца нынешнего.
Знал Ард-Ри, чего это мне стоило, и, чтобы занять меня делом, да подальше от кровника, послал с небольшой свитой к Ронану Светлому. Великая честь молодому воину, не отмеченному пока славными деяниями – быть Устами Ард-Ри, послом к владыке могучему. Долгую ночь провели мы с моим приемным отцом наедине – совет держали. А наутро покинул я Ардкерр, увозя к Нехту два послания, два слова. Явное и тайное.
Что за явное слово – нетрудно сказать: давно, давно уже обещал Ронан повелителю и другу своему трижды по девять чистокровных скакунов для колесниц воинов королевских. Вот и пришла пора.
Рад Светлый Господин повелителю своему угодить. Дорогими дарами посланников наделил, на пиру богатом возле себя усадил. А кони ждут давно, не кони – заглядение. Статные, горячие, неутомимые. Каждого хозяин отбирал лично, придирчиво, чтобы ни малейшего изъяна, ни шерстинки не в масть.
С тайным же словом – много труднее. Тайное слово звучит: «Черный орел над вершинами гор крылья простер. Пора табуны в поля выводить, как встанет трава. Грянет скоро пир хмельной, так чаши готовь».
Через три дня, оставив свиту и табун, сам-друг, умчался я обратно, везя Луатлаву краткий ответ.
«Не подведу». 
Мчался, что было сил, время обгоняя. На скаку – ел, на скаку – спал, из коней пот пополам с кровью выжимая, в усадьбах данников правителя на новых менял. Будто чувствовал – беда, будто стоял кто-то за плечом и шептал – скорее!
Не успел.
Два отца было у меня. Остался один.

Я презирал себя. Я себя ненавидел.
Когда призывал на свою голову гнев Четырех, давая страшную клятву мести, когда стоял над свеженасыпанным курганом Гуайре, стискивая в кулаке обрывок пледа с родовыми цветами клана Аррайд, когда кричал во сне, когда разбивал кулаки в кровь о стены своей комнаты.
За то, что поздно? Нет. За то, что дал себя уговорить, не вышел на бой с Лоннансклехом? Нет.
За то, что так и не сумел возненавидеть. Не сумел поверить.
«Это неправда!» – шептал я, отвечая на взгляды матери и старшего брата Голла, в которых нет-нет да и скользил легкий укор. «Она не могла!» – снова и снова кричал я в лицо тем, кто, некогда восхищаясь, теперь поливал грязью. «Ее оболгали!» – в очередной раз хрипел я, схваченный за горло взбешенным Ард-Ри, когда была выпита вся брага и сказаны все слова.
И Луатлав, разом постаревший, придавленный потерей двух самых близких людей, смирившийся, но сам до конца не поверивший, однажды не выдержал.
– Иди к Мудрому, – коротко сказал он.
Так же коротко поклонившись, молча, я пошел к выходу. Ард-Ри не остановил меня и ничего больше не сказал. Но на пороге я почему-то обернулся. Сильвест и потомок Сильвеста неотрывно глядел мне в след, а губы его беззвучно шептали: «Да помогут тебе Четыре!…»

Так уж повелось, что Мудрый и Ард-Ри, хоть и вершат совместно дела Предела, никогда не живут под одной крышей. Наверное, это правильно. Суета и многолюдье – не для Уст Четырех, ведь говорят, что когда Мудрый внимает Их голосам, даже ветер не дерзает шелестеть листвой, дабы не нарушать земными звуками торжественности момента.
А еще говорят – не только здесь, в Пределе Мудрости, но и во всех прочих, устраивает Мудрый свой дом так, чтобы нельзя было прийти к нему никак иначе, кроме как собственными ногами. Оставь коня, повозку, лодку, носилки, ступи на землю, из которой всё вышло и в которую всё вернется, сам единясь с ней – только тогда откроются перед тобой двери. А может, и нет. Передо мною – должны.
По какой-то странной прихоти Лаурик Искусный, Уста Четырех Западного Предела, решил поселиться невдалеке от того самого селения, в котором когда-то появился на свет. В том самом, где все приходившие к нему по традиции оставляли коней и оружие. Не знаю почему, но мне такое решение всегда нравилось. Оно словно говорило: Мудрый – хоть и наделенный невиданной силой, частью Той Силы – всё же остается где-то там, в глубине души, простым сыном колесничего. Который впервые видел, как вставало солнце над этим вереском, мальчишкой ловил рыбу в этих ручьях, юношей охотился в этих лесах, может быть, именно здесь впервые познал силу любви…
За этими размышлениями я и не заметил, как пришел. Дом Лаурика – просторный, двухэтажный, почти без украшений – словно вырос из-под земли, выступил вперед из строя высоких светлых сосен. Мне сразу же подумалось: третий раз бываю здесь, а всё никак не привыкну. И, наверное, не привыкну никогда. Просто чувствовалось – дом и окружающий его лес, из дерева которого он построен, – что-то единое, неделимое.
Дверь в невысоком заборе, как и всегда, была не заперта. Помнится, когда мы с отцом впервые приехали сюда, я, только что встретивший пятую свою зиму, громко смеялся над этим забором: чуть повыше плетня, такой же хлипкий. Вот у нас, в Ардкерре – это да! Просто так через стену не перелезешь, даже если стража и позволит – лестница нужна, да еще и не всякая сгодится. А тут – разбегись как следует, ударь плечом – и нет забора. А если волк, кабан, медведь? Отец тогда тоже посмеялся немного, но не над забором. Надо мной. А когда я уже был готов разреветься от досады, терпеливо объяснил: ни один дикий зверь не посмеет пролить кровь рядом с домом Мудрого, а уж чтобы на человека напасть – и думать нечего…
Войдя во двор, я некоторое время подождал, пока появится Кольна. Этот смешной толстяк, которого очень немногие способны были воспринимать серьезно (и напрасно!), всегда каким-то чудом узнавал, что к его господину пришли, и неизменно встречал гостей. Встречал, расспрашивал, коротко бросал: «Жди» и скрывался в доме. Потом возвращался. А там уж смотри: кивнет толстяк – значит, твое счастье, а разведет руками – приходи позже.
Ждал я достаточно долго. Солнце припекало вовсю, и хотя нарядный алый плащ – подарок Ард-Ри – я, немного помедлив, всё же решил оставить в колеснице, рубашка под мышками и на спине намокла от пота. Кольна не появился.
И никто из слуг Лаурика – тоже.
С трудом поборов волнение, я громко провозгласил здравицу Четырем, хозяину дома, поднялся по ступеням и решительно протянул руку к широкому медному кольцу, вделанному в дверь, собираясь постучать. И тут…
– Ты кто? Тебе что нужно?
«Не узнал», – пронеслось у меня в голове. Странно сердце слегка кольнула обида. Говорили, что наш Мудрый помнит по именам любого, с кем хоть однажды беседовал со мной он говорил больше десяти раз. Ну, может быть, не все десять осознанно, но все равно узнавал, кивал, гладил по голове…
– Привет тебе, о Светоч Предела, Уста Тех, Кто всё видит, да не оставит тебя Их Благодать…
Я говорил уставные фразы, машинально, не задумываясь, а сам исподтишка разглядывал высокую фигуру Лаурика, выросшую в дверном проеме. Разглядывал и не понимал. Сомнение задело мою память своим легким крылом.
Мудрый не узнал меня…
Мудрый горбится…
Мудрый чуть покусывает ус…
Мудрый сам встречает гостей в дверях…
Да ну – чушь! Всё – чушь! И не такая уж я важная птица, в конце концов, чтобы сам Лаурик Искусный…
– …оглох?
Тьфу, позор! Задумался совсем. Неуважение-то к хозяину какое!
– Прости, о Мудрый. – Улыбнулся. Не сердится.
– Устал небось с дороги?
– Нет… То есть…
– Жарко?
Ну точно, ошибся я. Он, он. Наш Мудрый. Всё знает, всё видит, всё понимает…
– Что ж, добро пожаловать, посланник Ард-Ри. Проходи… Гуайре.
Лаурик говорил это, уже идя впереди и показывая дорогу. Да и закрываемая дверь скрипнула неожиданно громко, разрезав фразу пополам. Разумеется, Мудрый произнес «сын Гуайре». Уж отца-то он хорошо знает… знал…
Я ожидал, что мы станем беседовать в любимой комнате хозяина дома, на втором этаже. Она, сколько я ее помню, всегда залита солнцем. Но Мудрый немного помедлил у лестницы, будто что-то обдумывая (или вспоминая?), а потом решительно мотнул головой и указал куда-то вбок, где в полумраке едва угадывались контуры дверного проема.
В доме царила тишина, и хотя хозяин ступал бесшумно, как охотящаяся рысь, мои сапоги, казалось, оглушительно грохотали. Не выдержав, я осмелел и спросил:
– Мудрый… А где Кольна?
Остановившись на мгновение, Лаурик, не оборачиваясь, отрезал:
– Умер. А всех прочих я отослал. Мешают.
«Умер». Слово как слово. Короткое. Емкое. Не «погиб», не «скончался». Просто – умер.
«Что с твоим псом, дружище?» – «Да так. Умер…»
Но ведь Кольна – верный, преданный, умевший делать то, что нужно тогда, когда нужно, знавший все тайны своего господина и тенью сопровождавший его повсюду, – ведь Кольна не пес.
Никогда я не умел скрывать чувства. И уж конечно, Мудрый, с легкостью читающий в душах, прочел в моих глазах всё.
– Люди рождаются и умирают, – твердо произнес он. – Таков порядок, установленный Четырьмя. Все люди, даже Их слуги. Кольна умер, служа Им. Ты хотел бы лучшей смерти, Бранн?
Кровь прилила к моим щекам.
– Прости…
– Пустое. Я не сержусь. Ты голоден?
Я отрицательно покачал головой.
– Тогда садись и рассказывай.
Я сел и сплел пальцы. С чего начать? О чем рассказывать этому человеку, который знает всё, знает меня, Бранна Мак-Сильвеста, даже лучше, чем я сам себя знаю?
И внезапно, будто со стороны, будто кто-то другой двигал моим языком и губами, услышал:
– Я не верю, о Мудрый.
Лаурик пристально глядел на меня, и мне стоило огромного труда не отвести взгляда от его пристальных, чуть прищуренных глаз.
– Не веришь во что?
– Ты, конечно, Мудрый, о Уста Четырех! – торопливо, запинаясь чуть ли не на каждом слове, заговорил я. – Ты не можешь ошибаться, но…
– Но ошибся, ты хочешь сказать?
И вновь я почувствовал, как неудержимо краснею. И вновь отстранение, странно глухим голосом:
– Это не она. Не Этайн.
– Не Этайн – что?
О Всеблагие! Если бы глаза и уши мои не утверждали, что напротив меня сейчас сидит, небрежно закинув ногу на ногу, облокотясь на стол и явно надо мной издеваясь, Лаурик Искусный, то я…
Слова хлынули из меня полноводной рекой. Пересказывая события последнего полугода – те, свидетелем которых я был, те, о которых слышал от других очевидцев, и даже те, о которых лишь догадывался, – я неотрывно глядел на хозяина дома. На что я надеялся и чего ждал, знают лишь Четыре. Лицо его ни на мгновение не изменилось, не моргая, всё так же пристально глядели глаза.
Наконец я закончил и перевел дыхание.
– М-да, – протянул Лаурик. – История… Ответь мне честно, Бранн, – ты ее любишь?
Мое горло спазматически сжалось.
– Я… Я не смею…
– Не смеешь, но любишь?
Какой ответ он ждал от меня? Да нужно ли было что-нибудь отвечать?
– Встань.
Погруженный в свои думы, я машинально выполнил приказ.
– А теперь поклянись. Пред лицом Тех, Кто всё видит и дышит, Тех, Кому все мы служим от рождения до самой смерти, поклянись, что без моего дозволения ты никому – ни живой, ни мертвый – не расскажешь того, что сейчас услышишь.
Внезапно пересохшими губами я выговорил слова клятвы. Мудрый удовлетворенно кивнул:
– Теперь сядь и слушай. Я не знаю, кто являлся Ард-Ри во сне той ночью.
Ноги, казалось, подломились сами собой, как будто неизвестный враг подкрался со спины и полоснул по сухожилиям под коленями. Кулем с мукой я рухнул обратно на лавку, задыхаясь, как вытащенный на берег лосось. В висках кузнечным молотом грохотало: «Не знает! Не он! Невиновна!»
Лаурик покачал головой и пододвинул ко мне серебряную чашу на высокой ножке. Не разбирая вкуса питья, давясь, я осушил половину, а другую пролил на грудь и на стол.
– Да, не знаю, – задумчиво повторил через какое-то время Мудрый. – Но это не значит, что Этайн и впрямь невиновна.
– Как? – вырвалось у меня. – Но ты только что сказал…
– Нет. Это ты только что сказал. А я внимательно тебя слушал и теперь попытаюсь подытожить.
Неизвестный с моим именем и моим обликом является во сне к Ард-Ри и предупреждает его о предательстве жены. Ард-Ри скачет в указанное место и находит там людей Илбрека. Что они там делали? Ведь приказ Луатлава был ясен: вся свита Лоннансклеха вместе со своим господином должна покинуть владения Ард-Ри. На следующий день он бросает обвинение Этайн, и та не может ничего ответить. Почему? Не потому ли, что оно было справедливо? И наконец, той же ночью происходит похищение взятой под стражу правительницы и ее сводной сестры, во время которого гибнет твой отец – человек, бесконечно преданный Ард-Ри; его побратим и личный советник. Если это заговор, то удар был нанесен мастерски.
Я со стоном обхватил голову руками. Спокойный, размеренный голос Лаурика, его беспощадные, логичные слова были острее копейных жал. Что я, молодой глупый воин, мог возразить на это?
Я и молчал. Ответ нашел сам Мудрый:
– С другой стороны, – начал он, постукивая костяшками пальцев по своему колену, – тут есть ряд неувязок.
Во-первых, молчание Этайн в ответ на обвинение можно истолковать вовсе не как признание вины, а напротив – как скорбь и гнев. Представь сам: человек, которого ты любишь и который совсем недавно любил тебя, бросает тебе такое в лицо, да еще и не сам лично, а посылает другого, пусть даже и своего побратима.
Во-вторых, исчезновение Ниам. Всем известно, что она давно и безнадежно любит Илбрека. Всем известно, что Илбрек давно и безнадежно любит Этайн. И лишь из-за ее личной просьбы и просьбы Ард-Ри согласился он жениться на сводной сестре правительницы. Но после твоего поединка с его сыном и того, что случилось после, Лоннансклех, разумеется, ни о какой свадьбе и слушать не желал. Как ты считаешь, стала бы Ниам помогать другой женщине – пусть и сводной сестре – отобрать у нее жениха? Или же вновь мириться со своим подчинительным положением? Быть любовницей, согревающей ложе господина лишь изредка, от случая к случаю? И смирилась бы с этим сама Этайн, гордая правительница и дочь правительниц, кровь от крови Сильвеста Кеда?
И наконец, в-третьих. Тот, кто назвался моим именем, предупредил, что через пару ночей он сам прибудет в Ардкерр на суд. Но я-то лишь сегодня утром вернулся из другого Предела и не собирался вновь покидать дом, пока не решу всех дел, накопившихся в мое отсутствие. С этой точки зрения Этайн, если она действительно невиновна, гораздо выгоднее дождаться меня… ну, или того, кто обещал прибыть, чтобы он снял с нее обвинение. Побег же, напротив, лишний раз подтверждает виновность. Кроме того, твой отец. Человек, всегда относившийся к ней с большим уважением и любовью, как к младшей сестре. Неужели обязательно было убивать его? Лично я вижу только одно объяснение этой смерти – Гуайре видел или слышал то, что не позволило оставить его в живых? Но вот что?…
– А как же люди Илбрека, которых настиг Ард-Ри, – осмелел я. – За кем тогда приходили они?
– Например… Например, за тобой…

Голова. Правитель

Майра во сне дышала чуть слышно, как ребенок. Когда я потянулся, заложив руки за голову, меховое одеяло сползло с нее, обнажив плечо и чуть-чуть – высокую грудь. Не просыпаясь, девушка пробормотала что-то ласковое (я против воли улыбнулся), натянула одеяло обратно, до самого подбородка, и уткнулась в меня носом. Впрочем, я нисколько не сомневался – стоит мне отвлечься на мгновение, прикоснуться к ее шелковистой коже чуть по-другому, и она… Ладно, хватит на сегодня утех плоти. Хотя и ходят слухи (правдивые, кстати), что неутомимый я копейщик, но сейчас не до того. Думу думать пора, и думу невеселую. Не сходится у меня что-то в этой ссоре между Ард-Ри и Илбреком, ой как не сходится. Впрочем, почему «что-то»? Нетрудно сказать – Лаурик Мудрый не сходится, да простят меня Они за столь непочтительный отзыв об Их Устах.
Фрэнк был прав, ему мы с отцом рассказали не всё. И вовсе не потому, что не доверяли. Просто бывают в жизни правителя ситуации, когда он и сам себе не доверяет до конца…

Был поздний вечер, когда так приятно вытянуть к огню ноги, попивая золотистый мед. Пить и лишь поплевывать презрительно на дождь и ветер, устроивших за стенами залы изрядную свистопляску.
Ужин был отменным, мед – дозревшим, но не перебродившим, мы с отцом сыграли три захватывающие партии в фидхелл, и – небывалое! – я выиграл дважды, а стоит мне хлопнуть в ладоши – и появится какая-нибудь красотка, готовая согреть ложе господина.
Впрочем, нет. Не какая-нибудь. Майра.
Смешно сказать, но за последнее время я очень привязался к простой служанке из бедного, незнатного рода. Тот же Илбрек или тем более Ронан Светлый, таких каждый день меняют. И то сказать: для девицы почет великий, если взгляд господина на ней задержится. Ну а коли усладила его красавица – получи заслуженную награду: браслет золотой, торквес, или, скажем, плащ тонкого шелка. А то, глядишь, и за доблестного воина из дружины замуж выйти удастся.
В моем случае всё это тоже было – и браслет, и торквес, и плащ. Хотя Майра, разумеется, принимала мои дары и благодарила, она приходила вновь и вновь отнюдь не из-за них. Да и стал замечать, что с тех пор, когда в нашем доме появилась эта сероглазая девушка с мягким тихим голосом, все остальные женщины как-то незаметно исчезли из моей жизни. Майра же, напротив, всё больше времени оставалась не только в моей комнате, на ложе, но и в моих мыслях, всё чаще мы с ней не только предавались любви, но и просто разговаривали, или же она пела, а я слушал. Отец и мать, видя это, лишь посмеивались, а все прочие шептались, что наследнику давно пора остепениться и остановить выбор на достойной себя и своего положения деве. Головой я соглашался с мудрыми советниками, даже обсуждал ту или эту претендентку, но сердцем понимал: вечером, когда в мою комнату войдет простая служанка с серыми глазами и тихим голосом, все эти знатные красавицы покажутся мне вовсе не такими уж достойными…
Одним словом, я был вполне доволен жизнью, когда в дверь постучали.
– Ну? – вопросил отец вошедшего воина.
– Господин, только что прибыл человек по имени Фергус Мак-Аррайд. Он утверждает, что принес тебе тайное послание от главы своего рода и просит незамедлительно принять его.
«Незамедлительно! Не мог до утра подождать, понимаешь…» – фыркнул я про себя. Впрочем, я прекрасно знал, что Кернана Калада не может не заинтересовать, чего же такого тайного и срочного имеет сообщить нам северный сосед. Особой дружбы между нами никогда не водилось, но и серьезных распрей я тоже не припомню. Полям и горам особенно делить нечего.
– Предоставьте гостю комнату и всё, в чем он нуждается, – приказал отец. – Пусть обсушит свою промокшую одежду, утолит голод и жажду, отдохнет немного, а после мы со славным Треном примем его.
Что и говорить, свои нужды посланник Илбрека утолил с поразительной быстротой. Сдается мне, что он пренебрег угощением и отдыхом и лишь сменил мокрую и грязную дорожную одежду на нечто более подобающее визиту к правителю. Стало быть, и впрямь дело его серьезное. Ну-ну, послушаем.
Поклонившись, посланник промолвил:
– Господин мой Кернан, могучий Трен, пославший меня, шлет вам привет и поклон, а также это.
Я взял протянутый мне тяжелый чеканный браслет червленого золота, подкинул его на руке – выбитый на золоте ощерившийся вепрь, знак рода Аррайд, блеснул рубиновым глазом – и перекинул его отцу. Он ловко перехватил украшение на лету и положил на стол, а потом благосклонно улыбнулся посланнику:
– Садись у огня, воин могучего Лоннансклеха. Налей себе выпить и выгони из костей холод и сырость.
Благодарно кивнув, Фергус осторожно наполнил чащу с наслаждением сделал добрый глоток и опустился на лавку вытянув ноги:
– Как хорошо, клянусь Четырьмя! Я не ночевал под крышей с того самого дня, как выехал из Дун Фэбар, а твоему меду, господин, нет равных!
– Но ты, вероятно, проделал весь этот долгий путь не для того, чтобы похвалить наш мед? – усмехнулся я.
– Правду изрек ты, господин мой Трен, – кивнул тот. – И нетрудно сказать: важность дела, что привело меня сюда, переоценить невозможно. Вижу я на вашем столе доску для фидхелла. Знайте же, что ныне началась та игра, ставкой в которой станет венец нашего Предела.
Я изрядно опешил:
– Сдается мне, что венец Предела уже давно нашел своего владельца. И если будет на то соизволение Всеблагих, освободится он еще очень нескоро.
– Ты сам сказал, господин, – усмехнулся в усы Фергус, – если будет на то Их соизволение.
– Неужто наш Ард-Ри так прогневил Четырех, что у тебя есть повод сомневаться в этом?
Отставив кубок в сторону, тот испытующе посмотрел отцу в глаза:
– А как по-твоему, достославный Кернан: нарушение клятвы, данной при Их свидетельстве, смерть защищенных плащом посланника, клевета и хула на верных, укрывательство убийцы и презрение обязанностей правителя Предела – достойный повод?
– Погоди, погоди, добрый Фергус, – поднял руки отец, – ты говоришь слишком много, слишком быстро и слишком непонятно.
– Вы очень скоро всё поймете, владыки. Но прежде чем я начну, позвольте спросить: не было ли в недавнем прошлом каких-либо известий из Ардкерра?
Мы с отцом одновременно пожали плечами.
– Слава Четырем! Значит, я не опоздал. Слушай же, славный Кернан, слушай, могучий Трен. Когда говорил я о нарушенной клятве, то ничуть не преувеличивал. Кто, как не вы, о владыки, были на свадебном пиру Коранна Мак-Сильвеста и своими ушами слышали данный им обет? Можете ли вы воспроизвести его?
– Дословно – вряд ли, а в общих чертах Ард-Ри клялся, что до конца года примет в свой род любого изгнанника, приди он к нему с такой просьбой, а Илбрек, Ронан и я вольны приходить и уходить в Ардкерр, когда нам вздумается, даже если между нами случится война.
– Ты упустил еще одно, господин мой Трен. Ард-Ри говорил тогда, что, буде один из трех его гостем, ни в чем не будет он испытывать недостатка, любое желание его будет исполняться как желание самого Ард-Ри, а обида, нанесенная ему, будет обидой самого Ард-Ри. Ответь, могучий Трен, прав ли я?
– Прав, – кивнул я. – Нетрудно сказать, это слова Ард-Ри. Так ты хочешь сказать, что он отказался от них?
– Выслушай, а после рассуди сам. Случилось так, что господин мой Илбрек, сын его, славный Сиге, а также отряд сопровождающих их воинов всю зиму гостили в Ардкерре…
– …и нашли прием нерадушным? – невежливо перебил Фергуса отец, пользуясь своим положением хозяина. – Неужели не встретили их богатыми дарами, не поили допьяна и не кормили досыта? Неужели девы Ардкерра не услаждали свиту Илбрека песнями днем и ласками ночью?
Мне показалось, что гонец слегка поморщился.
– Да, да, поначалу всё было именно так, господин мой Кернан. И подарки, и пиры, и женщины, и охоты – мы ни в чем не испытывали недостатка, несмотря на то, что Ард-Ри не было дома. Всем в Ардкерре распоряжались его жена, прекрасная Этайн, и побратим, достойный Гуайре Менд.
– Ты сказал «поначалу». А потом?
– А потом начались распри между нами и людьми Ард-Ри. Из потешных, вызванных бахвальством и ссорами во хмелю, они очень быстро переросли в серьезные. С обеих сторон пролилась кровь. И Ард-Ри, вернувшийся к тому времени, и Заика с легкостью могли их предотвратить, но не сделали этого.
– И ты называешь это нарушением клятвы? – усмехнулся я. – Послушай, Фергус, когда в одном месте собираются столько славных мужей, в которых играет горячая кровь, да еще и принадлежащих к разным родам, столкновения неизбежны.
– Быть может. Хотя большинство вызовов воинов Ард-Ри были брошены лично господину моему Илбреку.
Не показав, что меня встревожили его слова, я кивнул:
– Разумеется. Велика была бы слава того, кто в честном бою победил бы самого хозяина Дун Фэбар. Да и проиграть в состязании мужу столь славному – скорее почет, нежели позор.
– Быть может, – вновь повторил Мак-Аррайд. – Хотя мертвым в такой славе не много проку… И всё же, если бы дело было лишь в неучтивом поведении глупцов, торопящихся поскорее воссоединиться с Четырьмя, я бы не осмелился тревожить вас, повелители, да еще в столь поздний час.
– Продолжай, – махнул рукой отец. – Мы в Темре привыкли ложиться поздно, а рассказ твой воистину занятен.
– Так вот. Вскоре любому имеющему глаза было ясно, что Ард-Ри тяготится присутствием в своем доме господина моего Илбрека, хотя и не решается сказать ему об этом прямо.
– Может быть, ты и прав, – медленно кивнул отец. – Но вспомни о клятве Луатлава – твой господин мог оставаться в Ардкерре сколь угодно долго, и никто не мог принудить его уйти.
– Именно. И хотя нападки воинов Ард-Ри при желании можно было бы рассматривать как частичное нарушение этой клятвы, я веду речь не о том. Гораздо более, чем смерть бойцов, Мак-Сильвеста беспокоила женщина.
– Вот как? Кто-то впервые после смерти любимой жены разжег в сердце прославленного воина огонь страсти? Неужели дева та слепа и глуха, что не раскрыла для него свои объятия? А Ард-Ри упустил возможность устроить свадьбу?
– Соловей Ардкерра поет лишь для одного мужчины, – сухо бросил гость и сделал намеренную паузу, давая нам с отцом время для осмысления его слов.
Соловей Ардкерра? Этайн?!
– Уж не потребовал ли Илбрек, – начал я сквозь зубы, – чтобы в исполнение клятвы Ард-Ри положил на ложе гостя собственную жену?! А если так…
Фергус торопливо поднял руки:
– Смири свой гнев, доблестный Трен. Конечно, хотя господин мой и мог потребовать чего-то подобного, никогда не стал бы Илбрек Мак-Аррайд добиваться желанной женщины столь низким способом. Ведь ни для кого не секрет, что в испытании на право стать Ард-Ри ты и Светлый Господин сражались за венец правителя Предела, а Луатлав и мой повелитель – за руку Этайн. Четыре даровали желанную победу Мак-Сильвесту – и Илбрек смирился, приняв их выбор, хотя изгнать из сердца любовь так и не смог. Впрочем, дева тоже – ни до замужества, ни после – не давала понять, что ухаживания моего господина неприятны или тягостны для нее, а если подумать, то и наоборот.
– Но и не давала повода усомниться в своей супружеской верности, так ведь?
– Воистину так. И Ард-Ри знал это, но ревность грызла его душу, и с каждым днем он становился всё неприветливее. Именно поэтому, уверен я, он и не запрещал своим бойцам вызывать на поединки моего господина, надеясь в душе, что тот будет убит.
– Может, ты и прав, – хмыкнул я, вставая, чтобы подбросить в очаг еще одно полено. – А может, всё это – только слова и предположения. В любом случае ревность отнюдь не означает нарушение гейса.
– Как знать. Когда она не подстегивает убийц и не заставляет забыть о законе гостеприимства, чести воина и справедливости правителя… нет, прошу, позволь мне закончить. Тебе всё станет ясно.
В один из дней, когда уже истаял снег, и мы уже подумывали о возвращении на север, мой господин получил новый вызов. На этот раз зачинщиком был молодой Бранн Мак-Менд, сын Гуайре и любимец Ард-Ри. На пиру он жестоко оскорбил Илбрека, поставив под сомнение его доблесть и славу всего рода Аррайд. Обида была тем сильнее, что поносные слова исходили от безусого юнца, вовсе не отмеченного славными деяниями. Конечно, многие утверждают, что он был просто пьян, но кое-кто, вспоминая произнесенное в тот день, считает: Бранн прямо напрашивался на драку и озвучивал невысказанные слова своего повелителя в надежде, что тот его защитит.
Я покачал головой:
– И твой господин, без сомнения, убил его.
– Нет, и теперь горько в том раскаивается.
– Неужто Лоннансклех уклонился от боя? – Улыбка чуть тронула губы посланника:
– Кому, как не вам, владыки, знать моего господина? Ничто в Пределе не помешает ему поднять меч и копье в защиту своего рода, хотя Ард-Ри и просил его об обратном. Да и как иначе? Вот ты, могучий Трен, скажи мне, но скажи прямо, без утайки: если бы кто-то при множестве свидетелей оскорбил Нейлов и унизил тебя лично, разве ты поступил бы по-другому?
Да, что и говорить, при одной мысли о подобном кулаки мои непроизвольно сжались. Для самого последнего жителя Предела Мудрости нет ничего более священного, – не считая Четырех, да не оставят Они нас своими милостями, – чем честь его рода. Долг же правителя по отношению к роду и вовсе необъятен.
Молодого Мак-Менда я совершенно не помнил: это он с братьями, будучи еще совсем щенками, с восторгом провожали взглядами мою колесницу и раскрыв рот слушали бардов, распевающих о моих подвигах, а не наоборот. Да и род Гуайре никогда бы не сравнился с древним и славным родом Аррайд. О да, я очень хорошо понимал Илбрека, горячего, скорого на гнев и удар правителя.
– Так что же ответил Илбрек на просьбу Ард-Ри? – прищурился отец.
– Он ответил – и Луатлав согласился с ним, – что забыть обиду не силах, но победа над мальчишкой, совсем недавно взявшим в руки боевое оружие, послужит не к славе его, но к хуле. А поскольку обида была нанесена прежде всего роду Аррайд, то, по законам Предела, принять вызов может любой член рода. Против Бранна Мак-Менда на Маг Окайн встал Сиге Мак-Аррайд.
Я присвистнул. Несмотря на молодость, старший сын Илбрека уже успел стяжать громкую славу грозного поединщика, обещая со временем затмить даже своего великого отца. Такой противник не уронил бы даже моей чести.
– Так, значит, это Сиге сразил Бранна?
– Господин, в том бою Сиге пал.
Ну и ну! Не иначе как Всеблагие направляли руку парня! В любом случае теперь ему есть чем гордиться. Сдается мне, что скоро барды наперебой запоют о том бое.
– И что же, – спросил отец, отпив меда, – Бранн использовал какой-либо запрещенный прием, чтобы добиться победы? Может, оружие его было отравлено, или кто-нибудь намеренно испортил перед боем колесницу грозного Сиге? Ибо знаю я брата моего Илбрека, справедлив он, и, как бы ни велика была горечь от утраты любимого сына, не стал бы он порицать или преследовать его убийцу, если бы бой был честным.
– Всё именно так, как ты сказал, славный Кернан, – видно было, что речи отца польстили Фергусу. – Я был в тот день на Маг Окайн и могу засвидетельствовать, что победа Мак-Менда была совершенно честной. Но видел я и другое – опьяненный боем, он не только отсек голову павшему, но и зарубил его безоружного возницу, когда тот пытался ему помешать.
Да, это уже было серьезно. Конечно, по условиям поединка сын Гуайре имел право на голову противника (Илбрек, кстати, сколько я его помню, никогда не отказывал себе в удовольствии проехать по улице с кровавым трофеем, привязанным к дышлу колесницы, да и я не просто так ношу свое грозное прозвище), тем более что противник явно превосходил его славой и доблестью. С другой стороны, вряд ли кто-нибудь усомнился бы в победе, свидетелем которой стал сам Ард-Ри. Да и Илбрек наверняка пожелал бы выкупить голову сына, на что имел полное право, а отказать ему в этом – значит, смертельно обидеть. Но убийство возницы, совершенное после того, как пал его колесничный боец…
– Продолжай.
– Мне осталось рассказать немногое. Разумеется, господин мой Илбрек тут же потребовал от Ард-Ри выдать ему убийцу для суда.
– И разумеется, Ард-Ри выполнил его справедливое требование?
Горькая усмешка была нам ответом:
– Так поступил бы господин мой, или ты, доблестный Трен. Но не Коранн Мак-Сильвест. Он заявил, что раз преступление совершено на его земле, в его присутствии и его человеком, то он сам и станет судить его по возвращении в Ардкерр. А знаете, в чем заключался этот суд? Сначала Ард-Ри, как и велит обычай, торжественно лишил Бранна своего покровительства, земли и воды, и Гуайре Заика отрекся от недостойного сына. А потом, – почти выкрикнул Фергус, – потом наш справедливый и гостеприимный Ард-Ри, якобы в исполнение своей клятвы… простил изгнанника, принял его в свой род и назвал своим сыном. Господину же моему было объявлено, что с этой минуты любой, кто поднимет на Бранна руку, будет рассматриваться как враг рода Мак-Сильвест и самого Ард-Ри лично!
Что и говорить, в тот миг я целиком разделял гнев Илбрека. Похоже, что в угоду привязанности к побратиму и его сыну Луатлав презрел справедливость верховного правителя и судьи Предела. Хотя с правовой точки зрения всё было проделано изумительно: действия Ард-Ри полностью отвечали его обету, а членство в новом роде полностью очистило преступника, как если бы он умер и родился вновь.
– И как же поступил брат мой Илбрек? – спросил отец, хотя мы, кажется, уже знали ответ.
– А что бы ты сделал на его месте, господин? Род Аррайд объявил о своей свободе от данной некогда Ард-Ри клятвы до тех пор, пока все достойные мужи Предела, Мудрый и Те, чьими Устами он является, не вынесут свое решение.
– И это лишний раз подтверждает мудрость и справедливость его главы, – признал я. – Разумеется, Мудрый и все мы напомним зарвавшемуся правителю об его обязанностях по отношению к подданным.
– Рад, что ты согласен с моим господином, – широко улыбнулся Фергус. – Значит, в этом споре ты выступишь на его стороне?
Э нет, не так быстро!
– Ты ведь, кажется, тоже был на свадебном пиру Ард-Ри, друг мой? И слышал мою клятву? Призвав в свидетели Тех, Кто всегда над нами, да прославляется вечно Их имя, поклялся я, что в любой ссоре между Коранном Мак-Сильвестом, Илбреком Мак-Аррайдом и Ронаном Мак-Дегайдом не приму ничьей стороны, но приложу все усилия, дабы разрешить дело к всеобщему удовольствию, справедливости и вящей славе Четырех. Так что не зови меня сторонником рода Аррайд, пока я не слышал слов другой стороны и, главное, Лаурика Искусного.
Слегка приуныв от начала моей речи, Фергус к ее окончанию явно воспрял духом:
– Так именно об этом я и собираюсь вести речь, доблестный Трен! Господин мой и все люди его в великой скорби отбыли на родину, отправив гонцов к Мудрому, Светлому Господину и тебе, чтобы созвать на правый суд. Ни один из гонцов так и не достиг цели. Спустя луну считая с того дня к Дун Фэбар подъехал посланник Ард-Ри и, не слезая с коня, передал моему господину кожаный мешок и устные слова Ард-Ри. В мешке находились головы наших послов, а речи – клянусь именем Тех, Кто всё видит, что передаю их дословно, – гласили:

«Ард-Ри Предела Мудрости Коранн Мак-Сильвест вероломному убийце, предателю и клятвопреступнику Илбреку Мак-Аррайду. 
Грязный пес! Сейчас ты владеешь тем, что принадлежит мне по праву, но я намерен в скором времени вернуть свою собственность, врученную мне волей Четырех. Взамен я отсылаю тебе то, что ты оставил на моих землях. Готовься к войне!» 

– Как ты считаешь, Фергус, – спросил отец, также, как и я, пытаясь прийти в себя от неслыханности происходящего, – о какой собственности идет речь?
– Нетрудно сказать. Мак-Сильвест, видимо, считает, что ему, как Ард-Ри, принадлежат не только его земли, но и владения моего господина. Ха! Наши мечи и копья мигом дадут ему понять, как он не прав. Люди гор никогда не признают своим правителем никого, кроме Илбрека Мак-Аррайда или его сына Туана. Он точно так же, как и его отец, стремится отплатить острой сталью за вероломство, гибель брата и прочих родичей. Весь север сейчас точит мечи и кует шлемы.
– Хорошо, – медленно начал отец, – ты приехал к нам, и значит, новые гонцы были посланы также к Лаурику и Ронану?
– Почти так. «Почти», потому что сейчас посылать кого-либо к Нехту бессмысленно. Во-первых, Ард-Ри нас всё равно опередил, во-вторых же, Ронан всегда принимал сторону Мак-Сильвеста и, если ты помнишь, даже клялся поступать так, и только так. Светлый Господин – неплохой человек и умелый воин, но личная привязанность для него всегда значила неизмеримо больше справедливости. Что же до Мудрого, то он пока ничего не ответил. От истоков Дробайс до его жилища неблизкий путь, к тому же второй гонец вполне мог разделить судьбу первого, или же Лаурик отбыл в иной Предел. В любом случае после всего случившегося Уста Четырех ни за что не раскроются в поддержку убийцы. И всё же господин мой справедлив. Он приказал ждать еще одну луну, и лишь после этого, если дело не удастся решить миром, выступать в поход.
– И что же род Аррайд хочет от меня лично? Да, если судить по твоей речи – а у меня нет причин тебе не верить, – Ард-Ри утратил разум и совершает поступки, недостойные ни доблестного воина, ни верховного правителя Предела. Но моя клятва была дана и услышана, и я отнюдь не склонен по примеру Ронана действовать под влиянием одной лишь приязни, навлекая на себя гнев Четырех.
– Господин, Илбрек Мак-Аррайд – человек чести. Разумеется, он не требует от тебя невозможного, напротив – просит не отступать от клятв и не мешать нашей праведной войне. Главное же, просит мой господин, поскольку по ряду причин слово твое весомее и нет причин у Ард-Ри мешать твоему передвижению, лично потребовать у Лаурика созвать Совет Предела, на котором он будет требовать переизбрания Ард-Ри…

Да, вот такие дела. На следующее утро Фергус отбыл обратно, вполне довольный моим ответом. Впрочем, чего он еще ожидал? Разумеется, нарушать свое слово я всё равно не стал бы и, в худшем случае, дал бы отпор той из сторон, которая попыталась бы заручиться моей поддержкой при помощи силы. Да и Мудрому сообщить обо всём было просто необходимо, хотя бы во исполнение всё той же клятвы. Вряд ли после окончания этой войны кто-либо останется в выигрыше. Но и действовать поспешно не хотелось, тем более что мой мудрый отец сразу же предрек скорый визит людей Ард-Ри. Он же, кстати, предположил, что два рассказа будут весьма разниться между собой. Так оно и оказалось.
С другой стороны, после разговора с Голлом Мак-Мендом я окончательно запутался. Теперь, кроме непонятной позиции Лаурика, я имел еще исчезновение Этайн и Ниам. И что интересно, именно похищение жены и убийство побратима, как следовало из речей младшего сына Заики, вынудило Ард-Ри бросить вызов северу. А Мудрый его в том полностью поддерживал. Более того, Фергус ни словом не обмолвился о том, что в качестве эрика за смерть возницы Сиге его господин потребовал от Луатлава отдать ему Этайн. У любого нормального мужчины такое предложение вызвало бы совершенно однозначную реакцию.
Да, всё это так. Но Сильвест обвинил жену в сговоре с врагом и дошел даже до того, что считает лично ее повинной в смерти Гуайре! И при этом Фергус не утверждал прямо, что для подобных обвинений был хоть какой-то повод.
Допустим, трое из свиты Илбрека тайно остаются рядом с Ардкерром с целью выкрасть (или увести добровольно) Этайн, а попутно, если удастся, и сквитаться с Бранном. И допустим, что Лаурик является во сне к Ард-Ри и раскрывает ему глаза на неверную жену и этих троих. Слова его подтверждаются, и охотники становятся добычей. Но Этайн всё же забирают из Ардкерра, да еще и из-под стражи, из чего следует, что в землях Ард-Ри осталось по меньшей мере два отряда воинов Илбрека. И второй был лучше оснащен и имел внутри Ардкерра сообщников – хотя бы ту же Ниам, – это подтвердил сам Голл. Тогда почему Лаурик предупреждает Сильвеста только об одном отряде? Почему никто из людей Ард-Ри, которые наверняка следили за передвижениями не столь уж многочисленной свиты Илбрека, не обратил внимание на то, как сильно она уменьшилась? Дальше – хуже. Для того чтобы скрыться так быстро – разосланные в погоню отряды вернулись ни с чем, – налетчикам необходимы были лошади или колесницы. Во-первых, они оставляют следы… впрочем, вокруг крепости Ард-Ри подобных следов всегда хватает. Но ведь есть еще во-вторых: где эти лошади и колесницы всё время прятались, и в-третьих: как приблизились к Ардкерру ночью невидимыми и неслышимыми?
Ну и напоследок. Зачем было Ард-Ри убивать посланников Илбрека до формального объявления войны, когда еще, если я правильно посчитал, не было ни нападения на Ардкерр, ни трех злоумышленников в его окрест… Стоп! Трех! Ведь Фергус говорил о трех послах – к Ронану, Лаурику и ко мне. И именно трое воинов Илбрека были застигнуты и убиты по наводке Мудрого. Совпадение? Вряд ли.
И опять же – Мудрый. Мог он точно сказать, что Этайн в руках Илбрека? Мог. Мог перенестись в Дун Фэбар и устроить суд и расправу? Несомненно. Но не перенесся и не устроил. Получается, что он – хранитель мира и спокойствия в Пределе – ратует за кровопролитнейшую войну, в которой наверняка пострадают невиновные.
Впрочем, есть еще одно объяснение. Коранн Мак-Сильвест по прозвищу Луатлав, Ард-Ри Предела Мудрости, утратил разум и лжет. Лжет во всём намеренно или принимая ложь за правду. А Мудрый Лаурик по прозвищу Искусный, Уста Четырех в Пределе, никак не может опровергнуть эту ложь.
Потому что его призвали к себе Всеблагие.
Мудрый мертв, а тот, кто должен прийти ему на смену еще никак не проявил себя.
И выяснить это можно лишь одним способом.
Я решительно откинул в сторону одеяло, и Майра тут же проснулась.
– Ты сегодня поднялся слишком рано, господин мой, – промурлыкала она, сладко потягиваясь и кивая на окно, затянутое бычьим пузырем. – Только-только стало светать. Не лучше ли тебе вернуться на ложе и…
– Нет, женщина, не сейчас! – в притворном ужасе отшатнулся я. – Мне нужны хотя бы те крохи сил, которые ты мне оставила. Так что быстро одевайся, позаботься о еде и найди Фрэнка. Да, еще вели без промедления сообщить, когда проснется господин мой отец. Мне срочно нужно с ним переговорить.
В чуть раскосых кошачьих глазах красавицы промелькнула тревога:
– Что-то случилось, господин мой Трен?
– Случилось, – медленно кивнул я. – Что-то несомненно случилось. И мне очень хочется знать – что?…

Герб. Воин

День клонился к закату. Быстрый, кристально чистый ручей манил, успокаивал тихим журчанием. Волк подбежал, склонил тяжелую голову, осторожно мазнул по воде алым языком, раз, другой.
Я терпеливо ждал своей очереди, давая четвероногому другу вволю напиться. Это уже давно вошло у нас в привычку: пока один делает что-то, второй охраняет его. Вот и сейчас я неторопливо обшаривал глазами округу. Похоже, мы здесь одни… Хотя, если верить преданиям, воинов леса не заметишь до тех пор, пока сами они того не пожелают. Эти – пожелали.
Нельзя сказать, что я не ждал этого. Ждал. На протяжении последних трех дней – делая очередной шаг при свете дня, смежая веки темной ночью и просыпаясь холодным туманным утром – ждал. А еще постоянно молил в душе Четырех: «Дайте мне шанс! Лишь один шанс! Остановите копье, нацелившееся мне между лопаток, удержите в праще камень, готовый отправиться в полет! Если рассудили Вы, что путь мой закончится здесь, то пусть прервет его оружие, направленное в грудь в честном бою!»
Несмотря на то что караулил я, именно Волк среагировал первым: поднял голову с тихим угрожающим рычанием. И одновременно с ним, словно тени сумрачного леса, выскользнули они. С трех сторон.
«Благодарю Вас, Всеблагие! Не оставьте же меня и сейчас!»
Я крутнулся на месте, одновременно срывая с плеча плед и выхватывая меч. Они же уже давно держали свое оружие наготове.
Глаза в глаза. Напряженно. Оценивая.
Все трое выше и старше меня. Волосы заплетены в косы, а на макушке собраны в длинный, ниспадающий на спину хвост – отличительный знак и гордость лесного братства. Лица расписаны голубой краской, получаемой из листьев вайды, на обнаженных руках поблескивают тяжелые золотые браслеты, золотые же торквесы обнимают мускулистые шеи.
– Назови себя! – Спокойно. Только спокойно.
– У меня нет имени.
– Назови свой род.
– У меня нет рода.
– Откуда ты пришел?
– Мартовский ветер дул мне в спину.
– Зачем ты пришел сюда?
– Мои руки запятнаны кровью. – Спрашивающий усмехается:
– Значит, изгнанник. Ищешь смерти?
– Нет. Я ее дарю.
Ухмылка становится откровенно издевательской:
– Ого! А знаешь ли ты, с кем разговариваешь?
– Догадываюсь.
– Очень хорошо. Тогда ты должен знать и то, что находишься на земле, не подвластной никому, кроме Увенчанного Рогами, Властелина Лесов. Негоже приходить в чужой дом незваным, да еще и без даров.
– Каких же даров потребует от меня твой господин? – В разговор вступает второй:
– У тебя неплохой меч. Оставь его, и, может быть, мы забудем о том, что видели тебя.
Третий скалит зубы, поигрывая тяжелой секирой – такие больше в ходу у северян проклятого Мак-Аррайда, да и сам здоровяк, похоже, увидел свет на склонах северных гор:
– А может быть, и нет. – Я возвращаю ухмылку:
– Этот меч я получил из столь славных рук, что передам его лишь достойному, – делаю паузу, – а таковых тут не вижу.
Владелец секиры делает шаг вперед, но говоривший первым – явно старший из троицы – поднимает руку и приглашающе кивает на меня второму. Жаль. С этой тяжелой штуковиной северянин явно уступал бы мне в проворстве. А впрочем…
– Сидеть, Волк! Я сам.
Заворчав, мой друг неохотно подчиняется. Правда, я знаю – в случае чего он бросится без предупреждения.
– Волк! – громко хохочет владелец секиры. – О Всеблагие! Волк и Волчонок! Слышишь, Кормак?
Уже приблизившийся ко мне противник на мгновение – только на мгновение, но мне большего и не надо – оборачивается. Я одним прыжком преодолеваю оставшееся между нами расстояние, одновременно взмахивая рукой с зажатым в ней пледом. Плотная шерстяная ткань закрывает лицо лесного воина. С легкостью парировав отчаянный выпад, я прочерчиваю на груди Кормака длинную, но неглубокую линию, моментально набухшую кровью, и отскакиваю обратно. Когда взбешенный воин, наконец, сбрасывает мой плед, я уже спокойно стою, уперев острие меча в землю, и улыбаюсь со всей возможной наглостью:
– Хватит с тебя, неуклюжий увалень?
– Ах ты!…
Вожак вновь поднимает руку, одновременно останавливая Кормака и обладателя секиры, готового сорваться с места ему на помощь. Несколько мгновений смотрит на меня, чуть прищурившись. Потом передает северянину копье и идет вперед сам: легко, будто в танце, перетекая с пятки на носок, чертя кончиком меча замысловатые узоры. По этой походке, по кажущейся неестественной легкости и плавности движений я понимаю: шансов нет.
И всё же, когда лесной воин, как бы в продолжение следующего шага взмывает вверх с оглушительным боевым кличем, пластая перед собой воздух, и обрушивается на меня, я каким-то чудом парирую этот вихрь ударов. Падаю на спину, на миг задохнувшись от соприкосновения с землей, тут же перекатываюсь на бок, увернувшись от колющего выпада. Меч врага жалит вновь и вновь, взрывая жирную лесную землю, но я всякий раз за какую-то долю секунды до удара успеваю увернуться, отмахиваясь почти вслепую…
Вдруг всё заканчивается. Кончик меча противника зависает на расстоянии волоса от моего горла. Я, тяжело дыша, лежу на спине и жду тот миг, когда клинок наконец опустится. Против ожидания, мне совсем не страшно. Тогда, на Маг Окайн, когда прошел первый кураж и выветрился из головы хмель, и потом, когда я стоял перед Ард-Ри, ожидая смерти а из толпы на меня неотрывно глядела мама, было куда страшнее. Нет, страха нет. Есть лишь легкая досада. Не успел. Не нашел. Не сумел.
«Чего он медлит?» – отстранение думаю я, и тут меч исчезает из пределов видимости, а потом я, будто издалека, слышу:
– Ладно, Волчонок, хватит. Убери.
– Что? – хриплю я, с трудом ворочая сухим, шершавым языком. И тут же, вспышкой в сознании, понимаю: меч. Мой меч, намертво зажатый в руке, упирается острием в пах лесного воина, прямо в вену на внутренней стороне бедра.

Его звали Ниалл. Пять поколений его предков верно служили владельцам Эората, славясь даже среди тамошних отчаянных колесничных бойцов искусством управления тяжелой военной повозкой. Ему же с самого детства пророчили великое будущее. Рано стяжав славу как доблестный муж и к тому же сладкоголосый бард, Ниалл на семнадцатой зиме убил родного дядю и стал безродным изгнанником, а бывшие друзья и родственники гнали его, как свора собак матерого волка. Но он всё-таки ушел, вторично обагрив руки родной кровью, растворился в холодном осеннем лесу. Без еды, без теплой одежды, вооруженный лишь наспех сделанным из палки и кинжала копьем. Через несколько дней его, полумертвого от ран и голода, нашли Лесные братья. Новой весной Ниалл умер, возродившись в облике сурового Мог Луйна, Слуги Копья. Еще три зимы спустя барды запели о его деяниях на все лады, называя славнейшим из всех лесных воинов, правой рукой Увенчанного Рогами.
Неизвестно почему, Лесной страж рассказал мне всё это по дороге к временному лагерю. Дело явно было не в том, что я, как и он, представился изгнанником – любой из воинов Увенчанного Рогами пришел в леса не от хорошей жизни. Как бы там ни было, в ответ я охотно поведал стражам свою историю, причем ни слова не солгав. Ведь по сути, если бы не Этайн, я и впрямь был бы изгнанником, а не членом славнейшего в Пределе рода. И это был еще один мой долг по отношению к дорогой моей госпоже. Так что мне осталось лишь кое о чем умолчать, да немного сдвинуть временные рамки, уповая на то, что слухи о произошедшем еще не успели распространиться так далеко на запад. Так оно и оказалось.
Узнав, что я в честном бою одолел сына самого Лоннансклеха, даже молчаливые и хмурые спутники Мог Луйна заметно потеплели, а владелец секиры Дональд, который, как оказалось, некогда входил в дружину Илбрека, даже от души хлопнул меня по спине.
За разговорами я исподволь попытался разузнать у воинов хоть что-то об Этайн. Не то чтобы я надеялся сразу же узнать что-то определенное, но попытаться стоило. В конце концов я столько дней пробирался на запад и рисковал жизнью, ведомый лишь словами Лаурика: «Ищи ее во владениях Увенчанного Рогами». Но я и представить себе не мог, что всё будет настолько легко.
Не зная, хочет ли моя госпожа, чтобы я раскрыл ее подлинное имя, я спросил:
– Не сочти меня излишне любопытным, Мог Луйн, но не было ли в ваших землях чего-нибудь необычного за последнее время?
– Необычного? – поднял бровь лесной воин. – Что ты имеешь в виду, Волчонок?
– Не было ли каких-нибудь чужаков, ну, знаешь, вроде меня?
– Вроде тебя? – расхохотался Дональд. – Это наглых мальчишек с тощими псами, что ли? Которые называют Кормака Руада увальнем и после этого остаются в живых?
– Да ладно, я зла не держу, – добродушно усмехнулся Кормак. – Ты и вправду ловко провернул этот прием с пледом, да и вообще парень хоть куда. Люблю таких, и все у нас любят. А вот с воинами иных правителей, нарушающими владения Увенчанного Рогами, да с разным отребьем разговор в этих лесах короткий. – Он чиркнул себя ладонью по горлу и мастерски изобразил хрип умирающего человека.
– Ну, это понятно, – как можно беззаботнее отозвался я. – Ну а если нарушитель – женщина?
– Же-енщина? – протянул насмешливо воин. – Так тут еще проще. Как говорится, по согласию – с нашим и вашим удовольствием, а коли без согласия – так только с нашим.
Мог Луйн внезапно остановился и пристально взглянул на меня:
– Почему ты спрашиваешь о женщине, Волчонок? Ты пришел сюда за ней?
– За кем – за ней? – наивно моргнул я, отводя взгляд. Страж положил руку на рукоять меча, а голос его, когда он заговорил, звенел льдом:
– Перед самым отправлением в дозор я слышал, будто наши братья подобрали на восточной окраине леса какую-то деву редкой красоты. Они хотели просто позабавиться с ней, но красотка заявила, что она – Этайн Певунья, жена Ард-Ри Мак-Сильвеста, и потребовала отвести ее к Увенчанному Рогами. Разумеется, ей не поверили – да и кто бы поверил в такое? Что делать настоящей Этайн так далеко от Ардкерра, да еще и одной? Но деву братья не тронули и просьбу ее выполнили, так что сейчас она, наверное, в доме Увенчанного Рогами, в центральном поселке. Мы прибудем туда, если будет на то воля Четырех, через двадцать ночей. А теперь отвечай, и отвечай правду: она солгала?
Я про себя страстно взмолился, чтобы голос мой звучал как можно более безразлично и спокойно, и ответил:
– Всё может быть. Разве вы не слышали о том, что случилось в доме Ард-Ри сразу же после моего поединка с Сиге?
Как оказалось, слухи еще не успели просочиться настолько далеко на север. Я поведал лесным воинам о распре между Луатлавом и Илбреком, о ночном нападении воинов клана Аррайд на Ардкерр и похищении Этайн. Все трое, даже не дослушав до конца, пришли в явное возбуждение.
– Значит, это действительно королева, и вот-вот грянет великая война! – воскликнул Мог Луйн и повернулся к товарищам. – Вы, Дональд, отправляйтесь к остальным и следите за границей в оба.
– А вы? – спросил Кормак.
– А мы немедленно поворачиваем на восток. Увенчанный Рогами должен услышать то, о чем сейчас говорил этот парень, и чем скорее, тем лучше.

Голова. Правитель

– Легенда? – Фрэнк расхохотался, расплескав эль. – Это я-то – легенда?
– Ну, не ты лично, но один из твоих братьев по Ордену, – протянул я и тут же поправился: – Бывших братьев.
Вот уже двадцать ночей мы были в пути. Выехали на рассвете, вдвоем, без сопровождения и пышных проводов, подобающих наследнику правителя. О цели нашего путешествия знал только отец, для всех же остальных Трен Броэнах и его телохранитель отправились… ой, сами что-нибудь придумайте, ладно? Только поправдоподобнее, подольше и подальше. От дома Лаурика Искусного, разумеется… Впрочем, нетрудно сказать: в паломничество мы поехали. По священным местам. Хочу, понимаете ли, показать чужаку место битвы, в которой Сильвест Кед обрел венец Ард-Ри. А уж коли о битве речь зашла, то надо и саму легенду поведать, она ведь будто про Фрэнка писана.
Впрочем, в наших краях ту легенду не слишком-то жалуют, не то что в землях Луатлава или Светлого Господина. Не потому, что легенда плохая, просто в те времена, когда жили и сражались Сильвест Первый и Алый Меч, мои предки под руководством Аррайда Маела бились против них. И не то чтобы между ними была кровная вражда или особая ненависть – тогда все сражались против всех и за корону. И если бы не чужак, который… В общем, не любят эту легенду ни у нас, ни на севере.
Я подумал «будто» и тут же мысленно поправил себя. Нет та легенда писана именно про Фрэнка, и чем дальше я думал, тем больше всё сходилось. Во-первых, имя, точнее – прозвище. Когда я был маленьким, то всерьез полагал (и не я один), что оно имеет под собой меч, алый от крови врагов. И даже, спешу заметить, гордился впоследствии, что прозвище легендарного бойца сродни тому, что ношу я. И только увидев метки на лице Фрэнка, узнав их происхождение и соотнеся с таинственными знаками на лице Дарэг Клива, понял.
– Значит, говоришь, легенда? – вновь спросил Фрэнк.
– Угу. Про посланца Четырех, да не оставят Они нас, который пришел неизвестно откуда, изменил исход войны, предопределив историю Предела на века, а потом исчез также таинственно, как и появился.
Воин стряхнул на траву последние капли пива, вытер губы тыльной стороной ладони и насмешливо прищурился:
– И что, похож я на легенду?
– Уж побольше меня, – вернул я ухмылку. – А про меня, знаешь ли, сладкоголосые барды такое распевают…
– Я серьезно.
– Серьезно? Вот скажи: у вас там, на твоей родине, много бойцов лучше тебя?
Фрэнк задумался.
– Не знаю, – честно ответил он через несколько ударов сердца. – Магистр Делонг – несомненно, мастер Найджелл и еще несколько братьев – наверняка. Да и еще найдутся, если поискать, я уверен. Но к чему ты это?
– А к тому, – покачал головой я. – Мы с тобой ни разу не скрещивали оружие даже в потешном бою, но я внимательно наблюдал за тобой. Особенно в тот раз, когда на нас напала та шайка изгоев у Ат Дам, помнишь?
Мой верный телохранитель медленно кивнул.
…Это случилось в начале лета. Мы вдвоем, как обычно, отправились к Броду Быка в полудне пути от крепости, чтобы проверить ловушки на бобров, и сами угодили в ловушку. Семеро разбойников – сыновья и братья убитого по приказу моего отца скотокрада, объявившие нашему роду кровную месть, – поджидали нас за запрудой. Будь я в сопровождении кого-нибудь другого, даже двоих, мой труп давно бы уже изгрызли могильные черви, а так… Дротик, пущенный мне в грудь, Фрэнк разнес тяжелым длинным мечом прямо в полете, пока я только хватался за рукоять своего. От копья, направленного в его сторону, воин просто уклонился, уйдя в сторону плавным кувырком с переворотом. А потом все семеро бросились на нас, потрясая оружием и вопя. Зря.
Что случилось с тем, кто подбежал к Фрэнку первым, я так и не понял. Разбойник просто подлетел вверх на локоть и упал с перерезанным горлом. Второй ударил сплеча, но мой телохранитель сделал шаг в сторону и, когда нападавший по инерции подался вперед, снес ему голову. Потом, не останавливаясь, обратным хватом вонзил лезвие в живот третьему, стоявшему за его спиной, развернулся и, упав на колено, принял на меч удар четвертого, а потом одним плавным движением перерубил ему обе ноги. И всё это заняло у него меньше времени, чем понадобилось бы барду на то, чтобы произнести то же самое вслух. Трое оставшихся попятились.
– Убирайтесь, если хотите жить, – спокойно, даже не сбив дыхания, предложил им Фрэнк, роняя с клинка багряные капли. Они переглянулись и сделали выбор. А я стоял чуть поодаль, сжимая в руке меч, казавшийся мне в тот миг совершенно бесполезным, и просто смотрел.
Эти трое боялись, поэтому умерли еще быстрее…
– Так вот, сейчас я скажу тебе то, что в жизни не говорил ни одному мужчине и, дай Всеблагие, ни одному больше не скажу. – Фраза получилась на редкость глупой, но Фрэнк даже не улыбнулся. – Я боюсь тебя.
– Ты – боишься – меня, – медленно повторил Фрэнк выделяя паузой каждое слово. – А почему?
О Всеблагие! Выговорить вслух то, что давно вертелось у меня на языке, было куда как не просто. Словно признаешься прилюдно в чем-то постыдном, недостойном.
– Потому что я знаю, что в настоящем бою – потешный не в счет, рассказать бойцу, чего он стоит, может только скалящаяся с клинка смерть – так вот, в настоящем бою я не выстою против тебя дольше десяти ударов сердца. Ни я, ни кто-либо другой в нашем Пределе. Как не выстояли три века назад мои предки против Дарэг Клива. Ну, ты доволен?
Он, как оказалось, был совершенно недоволен. Впрочем, что с него взять? Чужак, да и характер премерзкий. Любой воин Предела Мудрости, заяви Трен Броэнах Мак-Нейл, что боится встать против него с оружием в руках, сначала год благодарил бы Всеблагих, а потом всю жизнь хвастал на пирах. А этот, видите ли, нос воротит…

Миновав Кнок Ан Ар, чьи мирные окрестности ничем, кроме изрядно просевшего кургана, не выдавали того, что три столетия назад здесь бушевал стальной шквал, мы повернули коней к востоку. До жилища Лаурика отсюда было три ночи пути по прямой, через сочные луга, разделенные лениво текущей величественной Сиур на две почти равные половины: владения Луатлава и Светлого Господина.
Не успели мы проехать и нескольких лиг, как Фрэнк резко остановил своего скакуна.
– Что случилось? – спросил я.
Вместо ответа он соскочил на землю и, припав ухом к земле, замер на мгновение.
– Скачут, – через несколько мгновений пояснил он, вставая. – С юга. Много лошадей и колесницы. Направляются прямо на нас. Если поторопимся, то, вполне вероятно, сумеем уйти.
Я покачал головой:
– Ни в коем случае. Не забывай, что при виде спины бегущего у любого невольно закрадываются подозрения в чистоте его намерений, а если бегущий этот еще и в меньшинстве, то и охотничий азарт просыпается.
– А если это враги? – поднял бровь мой телохранитель.
– Враги? А разве мы с кем-нибудь враждуем? К тому же с юга могут двигаться только люди Ронана Нехта. Давай подождем немного – может быть, узнаем какие-нибудь новости.
Фрэнк пожал плечами и спрыгнул на землю. Я последовал его примеру. Расседлав и стреножив своего коня, мой спутник уселся на землю, скрестив ноги. Обнаженный меч он положил на колени. Весь вид моего друга говорил о том, что лично ему, Фрэнку, глубоко плевать на то, что за люди сюда скачут и в каком количестве. Если эти люди позволят себе лишнее, то он, Фрэнк, за себя не ручается. Вот только клинок подточит немного, да ветошью отполирует.
Впрочем, до полировки дело не дошло. Не успел воин спрятать точильный камень, как на горизонте показался верховой. Потом еще один. И еще. Судя по всему, это был передовой разъезд. Заметив нас, всадники подстегнули коней и понеслись вперед, обтекая нашу стоянку полукругом. Они остановились на расстоянии нескольких локтей; при виде обнаженного меча в руках Фрэнка семь копий тут же нацелились ему в грудь.
– Кто вы такие и что делаете на этих землях? – грозно вопросил ближайший к нам всадник, совсем еще мальчишка, у которого только-только стали пробиваться усы. Мой телохранитель коротко взглянул на меня. «Ты тут главный, – говорил его взгляд, – так что или прикажи его прикончить, или разговаривай сам». Разумеется, я выбрал второе.
Не спеша, вразвалочку, я приблизился к юнцу почти вплотную и упер руки в боки:
– А почему, во имя Четырех, мы должны отчитываться перед вами? Это земли Ард-Ри, а не хозяина Эората.
Глаза всадника опасно прищурились:
– За мной скачут две сотни бойцов, незнакомец. Тебе лучше бы быть повежливее. Предел на пороге величайшей со времен Сильвеста Кеда войны, а вы двое слишком похожи на шпионов с севера. Я думаю, что наш командир был бы не прочь перекинуться с вами парой слов, так что…
– Так что пусть он едет сюда сам, – жестко перебиваю его я. – И если он будет повежливее, то, возможно, мы и впрямь перекинемся парой слов. Только пусть поторопится, а то мое время дорого.
Несколько мгновений всадник раздумывал, потом махнул рукой и коротко отдал приказ. Один из его воинов развернул коня и поскакал обратно, а остальные подъехали еще ближе, не опуская оружия. Я обратил внимание на то, что они ненамного старше своего предводителя и с трудом поборол желание посшибать мальчишек на землю и устроить им хорошую трепку.
Не успели мы и глазом моргнуть, как посланный вернулся в сопровождении вооруженного до зубов отряда и двух колесниц.
– Во имя Четырех! – проревел высокий воин в шлеме с роскошным султаном из конского волоса, правивший передней колесницей. Невоспитанный юнец ехал рядом с ним. – Где этот наглец, который смеет… – тут он заметил меня, и глаза его расширились. – Трен?
– Рад тебя видеть, Дайре, – широко улыбнулся я. – Объяснил бы ты своим молокососам, что негоже так вот наскакивать на мирных путников и греметь оружием. Мало ли что случиться может?…
Двоюродный брат Ронана и мой старый приятель Дайре Мак-Дегайд склонил голову:
– Благодарю тебя, Броэнах, что не снес с плеч его пустую голову. Мать бы не пережила.
– Мать?
– Это мой старший, Энгус. Энгус, ты чуть было не совершил самую большую ошибку в своей жизни. Перед тобой стоит Трен Мак-Нейл, сын Кернана Калада.
Юноша покраснел до корней волос и склонил голову:
– Прости меня, доблестный Трен, за необдуманные слова. Если я могу как-нибудь загладить свою вину…
– Не стоит, парень, – усмехнулся я. – Я представляю, каково это – ехать на первую в своей жизни войну. Кровь, поди, так и кипит? Особенно если ты пошел не в мать, а в отца.
Дайре горделиво провел ладонью по своим роскошным усам:
– Золотые слова, Броэнах. Не сомневайся, этот мальчик себя еще покажет. По обеим линиям у него в роду сплошь лихие рубаки!
Тем временем вокруг нас собиралось всё больше всадников и колесниц. Блестела на солнце отполированная медь щитов и шлемов, ветерок развевал яркие одежды, великолепные скакуны, лучше которых не сыскать во всём Пределе, храпели и взрывали копытами землю.
Некоторые воины, те, которые постарше, приветствовали меня как старого товарища, молодежь вытягивала шеи, чтобы получше разглядеть. «Броэнах, Броэнах!» – шелестело вокруг, и от этого плечи мои сами собой расправлялись. Тщеславный я человек, что уж скрывать.
Тем временем Дайре спешился, и мы крепко обнялись.
– Глазам своим не верю. Не иначе как Всеблагие, да не оставят Они нас, образумили тебя! Мой отряд последний, все прочие бойцы Эората уже в Ардкерре. Когда подойдут твои люди? Разведчики доносят, что армии севера уже выступили в поход и движутся…
– Не так быстро, Дайре, – усмехнулся я. – Мы можем поговорить лишь в присутствии Четырех и моего спутника?
Мак-Дегайд прищурился:
– Неужто такому прямому и открытому человеку, как Трен Броэнах, есть что скрывать? И почему это твой спутник более достоин доверия, чем мои молодцы? Кстати, кто он такой? Чтоб мне больше ни разу в жизни не оседлать коня, если он не чужак!
– У всех нас с возрастом появляется что скрывать, эоратский мерин. А что до моего спутника, то он не только чужак, как ты правильно заметил, но и друг Мудрого Лаурика. Старый друг.
Наградив меня шутливым тычком в ребра и окинув Фрэнка изучающим взглядом, Дайре хмыкнул в усы: «Друг, значит?», а потом рявкнул:
– Энгус!
– Да, отец! – тут же отозвался юноша.
– Нам нужно поговорить с доблестным Треном. Наедине. Веди людей дальше, я скоро вас догоню.

Подождав, пока воины Эората скроются из виду, мы с Фрэнком достали свои нехитрые дорожные припасы. Дайре принес из своей колесницы большую деревянную флягу с медом и молча пустил ее по кругу. Не нарушали молчания и мы. Когда фляга вернулась к Мак-Дегайду в третий раз, он бросил в рот полоску вяленого мяса, прожевал и хлопнул себя ладонями по коленям:
– Клянусь Четырьмя, довольно! За это время можно проскакать не одну лигу, тем более на эоратских конях. Ты не считаешь, что мы намолчались на день вперед?
– Возможно.
– Так начинай скорее, не то я всерьез задумаюсь о том, не переметнулся ли ты на сторону проклятого Мак-Аррайда.
– Нет.
Дайре с заметным облегчением вздохнул и хлопнул меня по плечу:
– Ну, хоть это хорошо. Значит, будем биться плечом к плечу, как в старые времена? А, Броэнах?! Покажем мальчишкам, как держать в руках меч и копье?
– Я не буду сражаться с Илбреком.
Всю веселость моего старого приятеля как рукой сняло.
– То есть как это – «не буду». Ты ведь только что сказал, что на нашей стороне.
– Нет. Я сказал, что я не на стороне северян.
Фрэнк, которого наш диалог изрядно забавлял, прегадко – так только он умеет – ухмыльнулся, глядя эоратцу в глаза. Скулы Дайре затвердели, он схватился было за кинжал у пояса, но сумел взять себя в руки.
– Да провалиться мне на этом месте! Ведь это же одно и то же, Трен, неужто ты не понимаешь?! Мы, между прочим, совсем рядом с Кнок Ан Ар, если ты забыл. Вспомни о той битве, что бушевала здесь. Тогда для величайших родов Предела – мелкие не в счет! – не было третьей стороны, и сейчас тоже не будет!
– Быть может, – ответил я. – Но ты ведь слышал мою клятву, Дайре. Скажи, разве я могу нарушить ее?
Мак-Дегайд крякнул. Желание видеть меня на своей стороне боролось в нем с прирожденной честью и страхом перед гневом Тех, кто всегда карает клятвопреступников. Несколько мгновений он раздумывал, а потом широко улыбнулся:
– Клянусь Всеблагими, знаю! От твоей клятвы тебя мог бы освободить Мудрый.
Я наклонил голову:
– Такие мысли и мне приходили в голову. – Неожиданно Дайре громко расхохотался. Он смеялся долго и со вкусом, вытирая набежавшие слезы.
Фрэнк вопросительно посмотрел на меня; в ответ я только пожал плечами.
– Ох и хитер же ты, Броэнах! – заявил, отсмеявшись Мак-Дегайд. – Ох и хитер, хотя и прикидываешься увальнем. Но уж мне-то ты мог сказать правду.
– О чем? – не понял я.
– Ой, да ладно, будет тебе! Если ты не хочешь, я никому не скажу, клянусь Четырьмя.
– О чем не скажешь?
– Ну, будь по-твоему. – Мой приятель приник к меду и сделал несколько изрядных глотков, а потом начал излагать, роняя с усов золотистые капли: – Значит, так. На пороге величайшей войны, когда любого мужа в Пределе заботит лишь острота собственного меча и крепкость конской подпруги, один из величайших воителей современности Трен Броэнах уезжает из дома. Он едет на юг, по направлению к Кнок Ан Ар, но у самого холма сворачивает. Значит, путь его лежит не в земли Ронана Нехта. И не в земли Коранна Мак-Сильвеста, иначе огибал бы холм слева, а не справа. Что остается? – Дайре торжествующе посмотрел сначала на меня, затем на Фрэнка. – А остается Лаурик Искусный. Мудрый, который поможет воину выбрать верную сторону и не преступить клятвы. А сопровождает воина друг Мудрого. Старый друг. А? Что скажешь?
– Скажу, что годы твой ум не притупили.
– То-то! – и чрезвычайно довольный собой Мак-Дегайд, прикончив мед, взялся за наш эль.
Все это время Фрэнк не проронил ни звука. Сжевав из вежливости пару полосок солонины, он отсел в сторону, повернувшись к нам спиной, вновь вытащил свои меч, ветошь и принялся неторопливо полировать лезвие. Всё это не укрылось от Дайре.
– Странный какой-то у тебя спутник, Трен, – нарочно громко проговорил он, оторвавшись от меха. – Ты говоришь, что он старый друг Лаурика, но я никогда его не видел. Он бреет усы, его лицо покрыто странными татуировками, а меч не похож ни на один клинок, который мне доводилось держать в руках. Не говорит, почти не пьет… Имя-то у него хоть есть?
И тут Фрэнк совершил роковую ошибку:
– Если хочешь, можешь называть меня Дарэг Клив, – не отрываясь от полировки, бросил он. Глаза Дайре широко раскрылись:
– Не след тебе говорить такое, незнакомец, – хрипло пробормотал он осоловелым голосом. – Пусть даже и в шутку. В моем роду премного почитают посланца Четырех, который сделал великого Сильвеста первым Ард-Ри Предела. Возьми свои слова назад, слышишь?
Разумеется, Фрэнк ничего не ответил и даже не изменил позы. Казалось, всё, что его заботило сейчас, это крохотное пятнышко ржавчины у самой крестовины меча.
Глаза Мак-Дегайда стали наливаться кровью.
– Твой вкус на друзей с годами окончательно испортился, Броэнах! – заявил он мне. – Сдается мне, что твой спутник не только богохульник и лжец, но и трус!
– А мне сдается, эоратский мерин, что за все эти годы ты так и не научился пить, – попытался развеять шуткой напряжение я. – Брось задирать моего друга, он тебе не противник.
– Не-ет, погоди! – Дайре разошелся не на шутку. – Или пусть он признает, что трус и пустобрех, или я не успокоюсь, пока не скрещу с ним меч. Слышишь, ты?! Поднимайся на ноги!
Всё так же не меняя позы Фрэнк повернул голову и коротко выплюнул:
– Пошел прочь!
– Ах так?! – взревел Дайре, вскакивая на ноги и обнажая клинок. – Ну, иди сюда, собака! Я сделаю тебе новую татуировку, прямо на брюхе!
– Сам иди, пьяный дурак! – расхохотался в ответ мой спутник, одним пружинистым движением вскакивая на ноги. – Да только смотри, не поскользнись, кусок навоза!
– Фрэнк! – взревел я. – Не смей!
– Не лезь, Трен! – взвыл Дайре, бросаясь вперед. – Сейчас я…
Договорить ему помешал выпад, стремительный, как бросок гадюки. Роскошная небесно-голубая рубаха на груди эоратца тут же окрасилась кровью. Не обращая на рану никакого внимания, тот обрушил на Фрэнка град ударов. Впрочем, мой приятель даже не пошатнулся. С легкостью отразив их, он перехватил свой меч в левую руку, скользящим шагом поднырнул под клинок Дайре и с разворота двинул его локтем по зубам. Разбрызгивая с разбитых губ кровь, Мак-Дегайд отшатнулся, и тут кулак моего телохранителя, как молот, ударил его чуть пониже уха. Раздался сухой хруст, родственник Ронана рухнул на землю и затих.
Я с проклятием ринулся к нему. К счастью, несмотря на обилие крови, длинная резаная рана на груди оказалась неопасной, шея была цела и пульс бился ровно.
– Что ты наделал?!
Глаза воина опасно прищурились:
– Пусть благодарит Четырех, что он твой друг! Еще никому не сходило с рук в глаза назвать меня трусом и лжецом, Трен Мак-Нейл, запомни!
Что тут было делать? Я перевязал бесчувственного Мак-Дегайда и перенес в его колесницу, уложив со всем возможным удобством. Обнаженный меч я положил рядом, а под голову приятеля подсунул свой собственный плед, свернутый в валик. Конечно, правильнее было бы подождать, пока Дайре придет в себя, но кто-нибудь из его людей мог вернуться, а объясняться с горячими эоратцами мне совершенно не хотелось.
Всё это время Фрэнк не проронил ни слова и лишь наблюдал за мной. Саркастическая улыбка не сходила с его узких губ. В очередной раз поймав на себе его взгляд, я сердито проворчал:
– Ты, дружище, лихо приобретаешь себе врагов. Причем врагов опасных.
Вдевая ногу в стремя, воин усмехнулся:
– Может быть. Но я до сих пор стою на ногах, а они валяются брюхом кверху!

Герб. Воин

Всю дорогу до лагеря Увенчанного Рогами мы проделали почти молча. Я судорожно гадал, что же в моих словах послужило такой резкой перемене в отношении Мог Луйна ко мне. Был бы я сладкоголосым бардом, то сказал бы, что после внезапно наступившей оттепели так же внезапно ударили лютые морозы, сковав всё вокруг звенящим льдом. Но я не бард.
Лесной воин был со мной неизменно вежлив и предупредителен, щедро делился дорожными припасами, уступал лучшее место возле костра и так далее. И при этом я готов был поклясться чем угодно, что при первом моем предрассудительном движении (или, чем Всеблагие не шутят, даже мысли о таковом) он не станет медлить ни на миг.
Как бы там ни было, мы двигались стремительно и почти без остановок. Я мысленно скрипел зубами, провожая взглядом оленей или чувствуя совсем свежий запах кабанов: на такие пустяки, как охота, мой спутник явно не собирался отводить время, о чем скупо, но твердо заявил мне в первый же день пути. Так что я жевал на ходу вяленое мясо и твердокаменные лепешки, с завистью поглядывая на Волка, неизменно возвращавшегося из охотничьих вылазок довольным и сытым. К счастью, наш путь из-за подобной стремительности занял вдвое меньше времени, чем обычно, поэтому уже через четыре ночи мы входили в лагерь Увенчанного Рогами.
При первом же взгляде на это место я понял: ускользнуть отсюда незамеченным, да еще и в сопровождении Этайн, просто невозможно. М-да… Крепкий и высокий частокол дубовые ворота и обилие вооруженных до зубов воинов, поглядывавших на меня и Волка с нескрываемым любопытством. Впрочем, я тут же убедился, что слава о Мог Луйне, как о правой руке Властелина Лесов, нисколько не преувеличена, скорее наоборот. Ни один из лесных воинов, встретившихся нам на пути, не пошел дальше взглядов. Впрочем, может, дело было вовсе не в моем спутнике, а в Волке, то и дело прижимавшем уши и тихо, но внушительно порыкивавшем. Лесных воинов это весьма веселило, но подходить совсем близко они всё-таки не решались и даже отгоняли своих собак.
Как я и полагал, дом Увенчанного Рогами оказался в самом центре лагеря. От прочих строений он отличался разве что размерами. Ни украшений, ни стражи у входа – просто длинный одноэтажный сруб без единого окна, крытый плотно пригнанным тесом и проконопаченный белым мхом.
Решительно отдернув шкуры, служившие дверью, Мог Луйн пропустил меня вперед и слегка подтолкнул в спину.
– Нам прямо, – коротко пояснил он.
Миновав несколько погруженных в полумрак комнат, скупо освещенных факелами, мы приблизились к еще одному дверному проему. Эге, вот тут уже была охрана. Правда, состояла она всего из одного мужчины, зато какого! Даже среди окружающей нас дикой, скудной обстановки этот человек казался мне выходцем из далекого прошлого. В скупом свете чадящего на стене факела невозможно было определить наверняка, где заканчиваются его спутанные волосы и борода, а где начинаются грязные одежды из медвежьих шкур. Мужчина не был высок, скорее наоборот, но его грудная клетка поражала своей шириной, а длинные, спускавшиеся почти до колен руки, бугрились чудовищными мускулами. Даже мой поджарый и мускулистый спутник казался на фоне этого чудовища хрупким подростком.
Заметив нас, страж шагнул вперед, поднимая прислоненную к стене дубину, вдобавок к чудовищным размерам и тяжести усаженную звериными клыками и осколками кремня. Мог Луйн замедлил шаг, стараясь держаться на свету и не делать резких движений.
– Инген.
Зверовидный страж прищурил свой единственный налитый кровью глаз и глухо проревел:
– Мог Луйн!
– Повелитель у себя?
– Да. Кого ты привел?
– Не твое дело. Пропусти нас.
Страж грозно оскалился и перехватил дубину обеими руками. Больше всего на свете мне захотелось развернуться и, наплевав на честь воина, броситься наутек или хотя бы обнажить меч. Хвала Четырем, я не сделал ни того, ни другого.
– Уходите! – рявкнул он. – Повелитель не велел его беспокоить. Он ждет…
Глаза Мог Луйна опасно сощурились.
– Он ждет меня, пожиратель тухлого мяса! – презрительно бросил он. – Если ты хочешь назвать меня лжецом, то иди и услышь подтверждение из уст самого Повелителя. Я с радостью подожду тебя здесь, чтобы прикончить.
Страж нечленораздельно выругался и посторонился.
– Я всё-таки доживу до того момента, когда ты оступишься! – прорычал он. – Один лишь неверный шаг, одно неверное слово…
– Не надейся, падаль!
Быть может, перебранка продолжалась бы еще невесть сколько времени, но тут из комнаты послышался громкий и властный голос:
– Мог Луйн? Это ты?
– Да, Повелитель! – громко ответил воин.
– Входи.
Заметив неприкрытую ненависть, отразившуюся при этих словах на лице Ингена, Мог Луйн злорадно усмехнулся и, отдернув полог, кивнул мне:
– Сейчас ты предстанешь перед Увенчанным и узнаешь свою судьбу.
Комната, в которой мы очутились, была освещена значительно лучше, чем весь остальной дом. Впрочем, обставлена тоже, – но это я заметил уже потом. Всё мое внимание сейчас было отдано рогатому исполину, сидящему на троне у дальней стены. При взгляде на этого человека мне захотелось склонить голову: такой властью и мощью веяло от него.
– Кого ты привел в мой дом, Мог Луйн? – прогремел Владыка Лесов, вставая. – И почему ты здесь, а не со своими воинами?
– Это Волчонок, Повелитель, – нисколько не смутившись, ответил мой спутник. – Бывший человек Ард-Ри Луатлава и твой будущий воин, если ты того пожелаешь.
Скинув с плеча плед и дорожную сумку, Мог Луйн небрежно бросил их вместе со своим копьем прямо на пол, потом подошел к очагу, над которым жарилась половина оленьей туши, бесцеремонно отрезал кинжалом изрядный кус и впился в него зубами.
– Волчонок? – расхохотался исполин, подходя ближе, и я с небывалым облегчением понял, что рога вовсе не растут из его головы – просто шкура оленя служила Владыке Лесов плащом, а череп с ветвистыми рогами – капюшоном, шлемом или – чем Всеблагие не шутят – венцом. Я почтительно поклонился и удостоился царственного кивка.
– Значит, Волчонок? – еще раз переспросил хозяин лагеря. – Ну, пусть будет Волчонок, хотя я бы предпочел видеть в своих рядах матерого волка! – Он подошел к Мог Луйну и неожиданно стиснул его спутника в объятиях так, что затрещали ребра. – Рад тебя видеть, дружище!
– И я рад. Кстати, Волчонок чуть было не отправил меня на тот свет, а матерый волк сидит у входа в твой дом и скалит клыки на всех проходящих мимо.
Только через несколько мгновений я понял, что лесной воин имеет в виду моего пса, которому я приказал дожидаться нас на улице.
– Садитесь, угощайтесь и рассказывайте! – широко махнул рукой Властелин Лесов. – Да и мне налейте.
После того как мы несколько раз осушили чаши крепкого и, на мой вкус, чересчур кислого пива, а также утолили голод, Мог Луйн кратко и сухо изложил историю нашего знакомства. Увенчанному она весьма понравилась.
– Ладно, – заявил он, хлопнув меня по плечу так, что оно на несколько минут онемело, – сойдет, молодец. Не сробел, да и оружием владеть умеешь, это хорошо. Да и у Луатлава, хоть и не люблю я его, в дружине плохих бойцов отродясь не водилось. Глядишь, воспитаем из тебя Волка. А, Мог Луйн?
– Глядишь, и воспитаем, – кивнул тот и внимательно поглядел на Увенчанного. – Если только ты не решишь его прикончить.
– Я?
– Ты, ты. Послушай его историю, а уж потом суди. Но сначала, – Мог Луйн оглядел Увенчанного, потом комнату, – сначала расскажи, с чего тут всё так изменилось? Золотая посуда, свежий тростник на полу, красивые ткани на стенах, новые резные лавки…
– Угу. А как тебе моя одежда? – подхватил тот, горделиво расправив дорогую пунцовую рубаху и проведя руками по не менее роскошным темно-синим штанам.
– Грандиозно. Судьба свидетель, если бы не твой любимый плащ, то я бы тебя не узнал. Но тебе идет.
– Точно. – Увенчанный выглядел чрезвычайно довольным собой. – Она тоже говорит, что мне идет.
– Она?
– Моя жена. Точнее, еще не жена, но я серьезно над этим подумываю… Ах да, вы же еще не знакомы. Ничего, скоро она придет, и мы это исправим.
– Твоя кто?
– Ох, ладно тебе! Я знаю, что ты старый женоненавистник и оказался у меня именно из-за бабы, но Этайн – другое дело. И умница, и красавица, а уж на ложе… – Великан мечтательно причмокнул.
В глазах у меня потемнело, и от Увенчанного это не скрылось. Правда, подумал он совсем о другом.
– Слушай! – восхищенно воскликнул он. – А ведь ты ее знаешь, мою красавицу! Как я сразу-то не сообразил? Небось не один год знакомы. Тем более будет с кем поговорить!
Не успели мы с Мог Луйном и рта раскрыть, как в комнату просунулась голова Ингена.
– Твоя женщина, Повелитель! Пусть уходит?
– Ну уж нет! Пусть войдет. У меня для нее сюрприз. – Не удержавшись, этот грозный вождь двух сотен буйных изгоев сам, как мальчишка, бросился встречать невесту. Я отвернулся, пытаясь справиться со своими чувствами. «Что же делать?!»
– …даже представить себе не можешь! – доносилось до меня с другого конца зала. – Здесь есть кто-то, кого ты вряд ли ожидала увидеть.
– И кто же это?
«О Всеблагие! Возможно ли?!»
– Секрет. Скажу только, что это мужчина, и ты его хорошо знаешь. Да и он тебя.
– Он… меня…
«Всё ближе и ближе. Сердце подступает куда-то к горлу, кровь стучит в висках кузнечным молотом».
– Правда, теперь у него другое имя и другой повелитель. От Судьбы не уйдешь, моя Этайн: человек, который совсем недавно служил твоему прежнему мужу и звался Бранн Мак-Мекд, ныне – мой воин. Обернись, Волчонок!
Я медленно оборачиваюсь.
– Ну же, не робей! Приветствуй свою госпожу! – широко улыбается Увенчанный Рогами.
Я поднимаю глаза и сначала вижу тонкий стан, затянутый в небесно-голубое платье. Лебяжью шею, обвитую тяжелым золотым ожерельем. Алые губы, к которым я столько раз припадал в мечтах в поцелуе.
Наконец глаза мои встречаются с глазами красавицы.
Серыми глазами, исполненными ужаса и мольбы.
Красавицы по имени Ниам, служанки и сводной сестры госпожи моей Этайн.

Поздно ночью, ворочаясь на жестком ложе в отведенной мне комнате, я мучительно размышлял, правильно ли я поступил и что мне делать дальше.
Облегчение, граничащее с восторгом, охватившее меня в тот миг, когда я понял, что «Этайн» Увенчанного – самозванка, как-то незаметно сменили усталость и растерянность. Всё это время я видел перед собой цель, жил ею, прилагал все усилия, чтобы ее достигнуть. И вот теперь я лежу в доме, со всех сторон окруженном врагами, не сводящими – я уверен – с меня глаз, и рядом уже нет Мудрого Лаурика, который мог бы подсказать, что делать дальше и где сейчас моя госпожа. А ей, быть может, именно сейчас нужна моя помощь!
Самое странное в моих мыслях было то, что меня совершенно не заботила собственная судьба. А ведь ничего еще не решено: Увенчанный просто решил отложить серьезный разговор до завтра. К счастью, Мог Луйну не было приказано меня сопровождать, а сам Владыка Лесов при всей своей подавляющей властности не казался мне таким уж проницательным человеком. Что же до властности, то я вырос при дворе Ард-Ри и за свою недолгую жизнь успел пообщаться со столькими великими людьми и правителями, что, кажется, давно уже растерял всякую робость.
Нет, не предстоящая беседа с Увенчанным тревожила меня сейчас, не давая уснуть. Ниам. Что эта девушка, дочь Ард-Ри Меновига от первого брака и доверенная служанка Этайн, делает так далеко от Ардкерра? С какой целью она выдает себя за госпожу? И самое главное, почему, во имя Всеблагих, я поддержал ее ложь?
Последний вопрос я, сам того не подозревая, произнес вслух.
«Потому, Бранн Мак-Сильвест, – внезапно прозвучал в моей голове насмешливый голос, – что если бы ты выдал меня, то я выдала бы тебя».
Я вскочил на ноги с уже обнаженным клинком в руке. Замер. Встретился взглядом с недоуменным взглядом лежащего у порога Волка. Мой друг был совершенно спокоен.
Я отдернул шкуру и выглянул на улицу. Ночь. Тишина. Ни души.
«Почудилось? Задремал? Или это был глас свыше?» В подавленном состоянии я опустился обратно на ложе и обратился к Тем, Кто над нами, с горячей молитвой, беззвучной, и от того лишь еще более искренней. Я молил Четырех не оставлять Своего верного, вразумить и наставить в помыслах и поступках, молил не лишать милости Этайн, сберечь ее и защитить.
Прошептав последние слова, я, совершенно обессилев, даже не раздеваясь, вытянулся на ложе, закрыл глаза и почти мгновенно провалился в сон.

Голова. Правитель

Вся дальнейшая дорога до дома Мудрого прошла без каких-либо происшествий. Но меня почему-то (а может, именно поэтому) не покидало непонятное предчувствие беды. Это не было похоже на будоражащий кровь привкус опасности, который меня, как и любого воина, пьянил лучше крепкой браги. Нет, тягостное ощущение было, наверное, сродни тому, которое охватывает путника, заблудившегося в горах и бредущего в тумане, когда каждый его следующий шаг может вести в пропасть.
С Фрэнком, который, похоже, ничего подобного не испытывал, а после столкновения с Дайре стал еще более желчным и язвительным, свои предчувствия я обсуждать не спешил. Меньше всего мне сейчас хотелось выставить себя полным дураком и продемонстрировать чужаку поведение, достойное скорее трепетной девы, впервые покинувшей отчий дом, чем доблестного воина и правителя.
Мне стоило немалого труда объяснить Фрэнку, почему мы должны оставить своих коней и поклажу в маленьком селении и полдня добираться до дома Лаурика пешком через лес. Я был почти уверен, что дом Серебряной Маски в Северном Пределе, хотя и стоящий внутри городских стен, ведет себя примерно так же, как и жилище нашего Мудрого. Просто Фрэнку в его прошлой жизни по целому ряду причин ни разу не приходилось самостоятельно его разыскивать. Как мне, например.
Однажды, когда у меня еще только-только стали пробиваться усы, мы с отцом посетили Лаурика. Со свойственными молодости горячностью и глупостью я тогда заявил, что подобные запреты – детские сказки, которым я, Трен Мак-Нейл, подчиняться не собираюсь. Отец выслушал мою речь, усмехнулся и предложил попробовать. Я же не только согласился, но и поставил своего лучшего сокола против любимой отцовской гончей.
До самого позднего вечера промотавшись по лесу, смертельно устав и замотав коня, я наконец вернулся в селение, где меня уже ждал отец. С сочувствием выслушав мои многочисленные проклятия, он предложил попытаться еще раз завтра с утра, но пешком и в его компании. М-да, хороший был сокол…
Ну, в общем, Фрэнк долго ворчал и фыркал почище рассерженного ежа, особенно когда попытался поинтересоваться у местных жителей, дома ли сейчас Мудрый. Ответы достойных селян радовали оригинальностью и разнообразием: нам советовали поспрашивать ветер, дождь, облака, листья и зверушек лесных. Причем совершенно серьезно, без малейшей тени иронии…

Чем ближе мы подходили к дому Лаурика, тем более нервным и напряженным становился мой спутник. Я с ужасом прикидывал, что будет, если Мудрый по той или иной причине откажется вернуть Фрэнка домой. «Интересно, если тот, не дай Всеблагие, схватится за меч, смогу ли я его удержать?» – вертелось у меня в голове.
Внезапно, когда мы уже почти пришли, Фрэнк, идущий впереди меня, остановился, занеся ногу для следующего шага.
– Что? – шепнул я, прекрасно зная, что не мне тягаться с ним не только в боевом искусстве, но и в остроте ощущений.
Несколько раз медленно и глубоко втянув ноздрями воздух, мой телохранитель беззвучно вытащил из ножен меч и кивнул вперед:
– Кровь. Свежая.
Не успел я возмутиться этому предположению, а он уже раздвинул кусты и осторожно выглянул на поляну. Я шагнул следом и просто остолбенел от увиденного: на поляне, всего-то в какой-нибудь сотне локтей от дома Лаурика, крупный волк-самец, не торопясь, отрывал кровоточащие куски мяса от туши только что задранной косули.
Услышав шорох, волк прервал пиршество и угрожаюше зарычал. Фрэнк тут же шагнул назад и потянул меня за локоть.
– Обойдем с другой стороны, – скорее приказал, чем предложил он. – Зверь честно заслужил свой обед, нечего его тревожить.
Я стоял, как вкопанный.
– Эй! – заметное облегчение, испытанное воином при виде волка, тут же испарилось без следа. – В чем дело?
– В волке, – выдохнул я. – И в косуле.
Взгляд Фрэнка, брошенный на меня, еще раз подтвердил, что ничто человеческое ему не чуждо.
– Трен, – мягко и медленно, будто говоря с недалеким ребенком, начал он, – мы в лесу. В лесу водятся волки и косули. Волки едят косуль. А еще…
Но тут я не выдержал и, наплевав на последствия, заехал ему кулаком в зубы. Не ожидавший этого воин растянулся на земле. Я предусмотрительно шагнул назад, ожидая, что он вскочит с мечом на изготовку, но вместо этого мой друг просто мотнул головой и сел, опираясь на обе руки.
– Ладно, рассказывай, – только и сказал он, слизнув с губ выступившую кровь.
– Я не знаю, – медленно начал я, – на сколько локтей вокруг дома Лаурика это действует, но уж никак не меньше пяти сотен.
– Это?
– Ни волк, ни лиса, ни ястреб, ни какая другая хищная тварь не прольет крови в окрестностях этого дома. Да и не приблизится к нему настолько близко, если только Мудрый сам не прикажет ей этого. Это закон, понимаешь?!
Встав, Фрэнк вновь осторожно раздвинул кусты и несколько ударов сердца смотрел на происходящее на поляне.
– Значит, если ты ничего не путаешь, этот закон кто-то только что переписал. Тем более есть смысл обойти этого волка стороной. На всякий случай.
Так мы и поступили – прошли по заросшему папоротником оврагу, некогда бывшему дном весьма глубокой реки, и вышли к дому с востока. К тому моменту, когда мы выбрались из леса, прошло немало времени: нижний край солнечного шара уже скрывали кроны исполинских сосен, кольцом окружавших дом Мудрого. Насытившийся волк, судя по всему, давно ушел; о нем напоминали лишь следы, еле уловимый запах да мухи, роящиеся над основательно обглоданными костями косули.
У ворот в изгороди я остановился, сложив на груди руки.
– Ну а на этот раз что? – как всегда ехидно поинтересовался Фрэнк. – Какой закон на этот раз заставляет тебя торчать тут?
– Скорее традиция, – благодушно отозвался я. Сейчас я готов был снести еще и не такие колкости: пугающее чувство неуверенности, обуревавшее меня с утра, кажется, наконец покинуло мою душу. То ли шок, испытанный мною при виде волка, сыграл роль того клина, которым клин же и вышибают, то ли сам вид дома за невысоким плетнем, увитым плющом, подействовал успокаивающе – не знаю. Но сейчас я чувствовал, что пора неизвестности и нерешительности прошла. Сейчас, как всегда, на крыльцо выйдет смешной увалень Кольна, который проводит нас к Лаурику, который…
Последнюю свою мысль я озвучил Фрэнку и удостоился еще одного укоризненно-недоуменного взгляда.
– Трен, Кольна умер. Перерезал себе горло. Я же тебе рассказывал.
С этими словами Фрэнк бесцеремонно толкнул дверь – как всегда не запертую – и громко произнес, почти прокричал:
– Мы хотим видеть Лаурика, Мудрого Западного Предела!
– Не трудно это, – раздалось у нас за спиной.
Резко обернувшись, мы уставились на Мудрого, спокойно стоящего рядом с останками косули.
– Непорядок, – произнес он, будто игнорируя нас, и рассеянно прищелкнул пальцами. Окровавленные кости и обрывки шкуры тут же исчезли, будто провалились сквозь землю. Впрочем, может, так оно и было на самом деле.
Удовлетворенно кивнув, Лаурик направился к нам.
– Привет тебе, о Уста Четырех… – начал было я, но он лишь нетерпеливо (и даже, как мне показалось, с некоторым раздражением) махнул рукой и внимательно посмотрел на моего спутника.
– Фрэнк, – чуть наклонил голову Лаурик.
– Мудрый, – ответил тот таким же кивком – и ни на волос ниже.
– Хорошо выглядишь, друг мой.
– А вот ты не очень. Усталый у тебя вид.
– Что делать, Фрэнк, что делать. Судьбы всех жителей Пределов – и этого, и всех остальных – на моих плечах. Давит… немного. Пойдем в дом, – и Мудрый гостеприимно распахнул ворота, пропуская моего друга вперед. Я, совершенно обалдев от всего этого, наверное, так и остался бы стоять у плетня, но на крыльце Фрэнк обернулся и коротко – не как гость, как хозяин – бросил:
– Пошли, Трен.
Я вопросительно взглянул на Лаурика.
– Слушай своего друга, Трен Мак-Нейл, – усмехнулся в усы тот, – он худого не посоветует. Вам есть что спросить, мне есть что рассказать.
Когда мы устроились за столом, и Фрэнк бесцеремонно отверг предложенное нам обоим угощение, Лаурик без предисловий перешел к делу:
– Ты, наверное, ждешь, Фрэнк, чтобы я извинился за то, что ты очутился здесь?
– Нет. Ты ведь не будешь.
– Верно, не буду. Потому что моей вины (впрочем, как и заслуги) в этом нет. И потому, что твоя миссия еще не окончена.
Фрэнк слушал, сцепив пальцы в замок, и на лице его не отражалось ни единой эмоции.
– Когда ты в Лайдоре пошел на встречу с неизвестным, я уже знал, что это засада, целью которой было выманить тебя из дома, – продолжал Лаурик. – Я сознательно сделал вид, что поверил, чтобы усыпить бдительность нашего противника и заставить его сделать первый шаг. И он его сделал.
– А на меня, значит, можно было просто наплевать, растереть и забыть? Меня ведь, к твоему сведению, едва не убили.
– Но ведь не убили же. – Мудрый слегка потер виски, и я тут же ощутил, что мой телохранитель прав: перед нами сидел совершенно измученный, давно не спавший человек, чьи силы (даже эти  силы, часть от той  Силы) были на исходе.
– М-да, не убили, – повторил Лаурик. – Не спеши считать меня жестоким, бесчеловечным, беспринципным ублюдком, Фрэнк. А впрочем… Я и есть жестокий, бесчеловечный, беспринципный ублюдок. – Голос Мудрого внезапно возвысился, в нем будто слышалось далекое ворчание приближающейся грозы. – Мне плевать на то, кем ты, или ты, Трен, или любой человек в любом Пределе будет меня считать. Мне плевать, поймите вы, сколько жизней нужно положить на алтарь моего дела и какие ужасные деяния во имя него свершить! Потому что я – не человек, и не человеческими мерками меня должно судить!
– Конечно, – с неожиданной для самого себя мягкостью сказал я. – Ты – Мудрый Предела, Уста Четырех.
Как ни странно, слова мои оказались именно тем, что сейчас более всего было нужно. Лаурик несколько мгновений сверлил меня взглядом, а потом тихо рассмеялся:
– Спасибо, Броэнах, что напомнил. Да – я Мудрый, и мне не пристало выклянчивать ваше сочувствие и одобрение. Мое дело – приказывать, а ваше – подчиняться. И вы подчинитесь!
Волны властности, исходившие от него, были столь сильны, что я был уже близок к тому, чтобы упасть в священном экстазе на колени и, склонив голову, ожидать приказов. Но тут вновь раздался негромкий голос Фрэнка, вернувший меня к реальности:
– Мы, разумеется, выполним твой приказ, Лаурик. Но сперва, если ты не против, я бы хотел услышать продолжение истории.
– Ну разумеется. Итак, как только ты расправился с наемниками нашего противника, он тут же Переместился к месту схватки. Причем сделал это настолько поспешно и при помощи столь мощной силы, что тебя, оказавшегося совсем рядом, затянуло туда, откуда он прибыл. В Западный Предел.
– Так что же, Трейноксис отсюда родом.
– Как бы не так, – усмехнулся Лаурик. – Здесь он весьма успешно изображал меня и готовил семена той смуты, что мы сейчас пожинаем.
– Кто же он?
– А ты так до сих пор и не догадался? Разумеется, Серебряная Маска, Мудрый Северного Предела.
– Но почему?! – От избытка чувств Фрэнк даже привстал, навис над спокойно сидящим Лауриком, опершись руками с побледневшими от напряжения пальцами в стол. – Во имя чего?!
Лаурик поднял глаза, и взгляды их встретились. Ух! За малым искры не полетели. Медленно, будто его прогибала назад некая невидимая сила, воин опустился на свое место.
– Во имя чего? – усмехнулся уголком губ Мудрый. – Нетрудно сказать, уж не во имя славы Четырех. Ему нужно господство над Пределами.
– Но разве у него… я хотел сказать, у вас… нет господства над Пределами?
– Не в той мере, друг мой, не в той мере. У них… то есть у нас, разумеется, всегда есть ограничивающий поводок.
Фрэнк, похоже, ничего не понял, а я… Я сидел, парализованный ужасом, судорожно глотая внезапно ставший густым и вязким воздух.
– Ты… ты хочешь сказать… – с трудом выговорил я.
– Я уже  сказал это, – с уничтожающей последние крупицы моей уверенности в незыблемости окружающего меня Предела холодной безжалостностью произнес Лаурик. – Одно из творений Четырех вышло из-под контроля. Говоря проще – взбунтовалось. Нет, молчите! Не говорите ни слова! Я знаю, насколько чудовищно то, что я сейчас говорю. Я знаю, что в это невозможно поверить. Но вы должны  поверить! И должны  мне помочь, слышите?! Повинуйтесь !
Мудрый чеканил фразы, будто гвозди забивая хлесткой интонацией слова в наше сознание. Я не видел сейчас Фрэнка – я вообще ничего не видел сейчас , – но сам я при каждом новом слове съеживался и дергался, как от невидимых ударов.
Внезапно всё кончилось. Я вновь обрел себя. Одежда и волосы мои были мокрыми от пота, трясущаяся как у дряхлого старика рука пыталась донести до рта неизвестно откуда взявшуюся чашу с пивом. Фрэнк выглядел немногим лучше: по крайней мере он ухитрялся выпить значительно больше, чем пролить нагрудь. Лишь Лаурик выглядел как обычно, а если подумать, то и лучше.
– Ну, полегчало? – мягко спросил он. У меня даже не хватило сил на то, чтобы кивнуть.
– Мы слушаем, Мудрый, – ответил за нас обоих Фрэнк.
– Слушаете? – еще более мягко переспросил Лаурик, и я осознал, что тот, кто сидит напротив меня, тот, которому я всю свою сознательную жизнь привык доверять так же, как родному отцу, с этого момента будет вызывать у меня лишь панический ужас. Теперь я даже не помышлял о том, чтобы расспрашивать его или, упаси Всеблагие, прекословить. Он – всесилен, а я – червь, прах под его стопой. И нет для червя большего счастья, чем выполнить то, что от него требуется, а потом забиться поглубже в свою норку.
Фрэнк, будто преодолевая сопротивление собственного языка, произнес:
– Слушаем и повинуемся.
– …мся, – прохрипел я, разом почувствовав себя намного лучше. По крайней мере унизительная слабость оставила меня без следа, а язык перестал напоминать сухую и шершавую подошву сапога.
Лаурик удовлетворенно кивнул и милостиво улыбнулся, на мгновение напомнив мне того, прежнего Мудрого, которого я в прошлой жизни знал и любил:
– Вот и хорошо. Вот и правильно. Дело воинов – тем более таких славных и умелых – сражаться с тем, с кем им прикажут, и вести за собой других. А невеселые думы и трудные решения оставьте мне. Выше голову, герои! Всё не так уж плохо. Так что слушайте меня, и слушайте внимательно…

Герб. Воин

Я проснулся ближе к полудню. Голова была тяжелой, словно с похмелья.
«Приснится же такое, чтоб мне лишиться Их милости!» – подумал я, вспоминая голос Ниам. Разумеется, самозванка ночью была где угодно (и скорее всего на ложе Увенчанного), но только не перед моей дверью, за которой, несомненно, пристально наблюдали. Да и верный Волк никогда бы не подпустил чужака к отдыхающему хозяину.
Но, как бы там ни было, голос в моем сознании изрек истинную правду. Ниам, судя по всему, совершенно очаровала Властелина Лесов и вовсю этим пользовалась. Трудно сказать, сколь крепка была эта привязанность, но пока я представлял для самозванки куда меньшую опасность, чем она для меня. И возможно, для собственного спокойствия она решится рискнуть всем, чтобы избавиться от чересчур осведомленного знакомого.
Прогулявшись до отхожего места, заблаговременно указанного мне Мог Луйном, я вернулся к своему временному пристанищу. Перед дверью стояли двое незнакомых мне лесных братьев; Волк, загородив собой вход, время от времени беззвучно приподнимал верхнюю губу, демонстрируя клыки.
– Тебя ждет Увенчанный, – с ходу заявил мне один из воинов.
– А завтрак? – нахально поинтересовался я. На это воин лишь развел руками и совершенно серьезно произнес:
– Не Судьба.
Не судьба так не судьба. Я пожал плечами и в сопровождении молчаливых стражей направился по уже знакомому маршруту к дому Увенчанного.
Звероподобный Инген, как всегда, возвышался перед дверью. Я ожидал новых препирательств, но на этот раз стража, похоже, предупредили заранее. Завидев меня, он жутко оскалился (эта гримаса, как я понял, означала улыбку) и проревел:
– А-а, маленький друг Мог Луйна! Повелитель ждет тебя! – Один из воинов-сопровождающих шагнул было вперед с намерением откинуть занавес, но Инген недвусмысленно поднял свою дубину:
– Про вас мне ничего не сказали. Прочь!
Стражи поспешно отступили, причем первый пробормотал под нос: «Злой тебе Судьбы, проклятый живодер!» Зверочеловек лишь вновь «улыбнулся», подождал, пока оба скроются в соседней комнате, а потом вошел в покои Увенчанного.
– Повелитель! – услышал я его голос. – Он здесь.
– Пусть войдет.
Вернувшись, страж кивнул мне на вход. Когда я взялся за полог, на плечо мне легла волосатая лапища.
– Ты мне не нравишься, маленький Волчонок.
– Почему?
– В тебе что-то не так. Я буду очень рад, если мне прикажут тебя убить.
Пожав плечами с деланной невозмутимостью, я вошел в зал.
– Ну, наконец-то! – приветствовал меня Увенчанный. – Что ты там делал?
– С Ингеном беседовал!
– С Ингеном? Знатный собеседник, клянусь Судьбой! И о чем же?
– Я ему не нравлюсь.
– Догадываюсь. Открою тебе секрет, Волчонок: ему никто не нравится. Кроме меня, разве что. Зато пока он стоит у двери со своей дубиной, я могу спать спокойно. Да и есть тоже. Составишь мне компанию?
Я кивнул: во-первых, позавтракать мне так и не дали, и в желудке недовольно урчало, а во-вторых, как я успел заметить, стол был накрыт на двоих.
Во время еды Увенчанный избегал главного разговора и расспрашивал о моей прежней жизни в Ардкерре: о Сильвесте Луатлаве, его дружине, моей семье и тому подобном. На все вопросы я отвечал предельно честно и без запинки – здесь мне скрывать было нечего. Хозяин слушал с интересом, изредка уточняя интересующие его детали. Затем разговор перешел на мой поединок с Сиге и последовавшее за ним изгнание. Услышав о ссоре между Луатлавом и Илбреком, Увенчанный заметно оживился.
– Значит, ты стал причиной войны, Волчонок?
– Нет, не я, – ответил я, тщательно подбирая слова. – Я стал предлогом, а причиной – мой бывший отец и твоя женщина.
– Объясни.
Я подробно рассказал о ночном нападении на Ардкерр, убийстве Гуайре Менда и исчезновении Этайн.
– …Хотя получается, что Илбрек Мак-Аррайд тут ни при чем. Или же он действительно похитил королеву, но…
– Но что?
Я пожал плечами:
– Уж об этом тебе лучше знать, Повелитель. Ведь Этайн как-то объяснила свое присутствие в лесу на границе твоих владений, так далеко от Ардкерра?
– Объяснила, – качнул рогами Властелин Лесов. – Она сказала, что уснула в подвале Ардкерра и проснулась в лесной чаще. Ни о каком Илбреке и речи не шло.
– И ты ей поверил?
– До этого дня у меня не было причин сомневаться в ее словах. Хотя, Судьба свидетель, ты прав… А впрочем – ладно. Об этом потом. Скажи, Волчонок, Илбрек действительно любит Этайн?
– Да, – не раздумывая, ответил я.
– А она его?
– Спроси у нее.
– Я спрашиваю у тебя! – нахмурился мой собеседник. – Ты видел ее и видел его. Ард-Ри прав? Между ними что-нибудь было?
– Кто знает… Ни Этайн, ни Мак-Аррайд ни разу не давали повода усомниться в верности королевы своему мужу.
Увенчанный надолго замолчал. На меня он не смотрел и, похоже, на время даже забыл о моем присутствии.
– Предел охвачен войной, – наконец заговорил Владыка Лесов, рассуждая вслух. – Великой войной. Обе стороны желают не только сокрушить соперника, но и получить Этайн. И что делать в такой ситуации вожаку отверженных, а, Волчонок?
– Не ввязываться в драку, – немедленно откликнулся я. – И уступить Этайн тому, кто предложит лучшую цену. А цена эта может быть настолько высока, насколько хватит человеческой фантазии.
– Даже так? И кто же, по-твоему, предложит больше?
– Ард-Ри, разумеется. Если его подозрения оправданы, он вдвойне будет желать мести и кары для предавшей его женщины. Если нет – он получит назад жену, как подтверждение своей власти и своего титула, а заодно нанесет болезненный удар по самолюбию Илбрека.
– Может, ты и прав. Даже больше: клянусь Судьбой, что мои люди взбунтуются при одной мысли о тех сокровищах, которые можно получить за одну-единственную женщину. Но я не стану продавать ее.
– Не станешь? Почему?
Не успел я договорить, как складки тяжелой ткани на стеке рядом с троном раздвинулись и в комнату шагнула Ниам.
– Потому что мой Повелитель любит меня, Бранн Мак-Менд, – с жестокой улыбкой на губах пропела она. – Или я должна была сказать – Бранн Мак-Сильвест ?
Я вскочил с лавки, но в этот момент пред глазами моими всё вспыхнуло, и я провалился в беспросветный мрак.

Кап! Кап! Кап!
Холод, тупая боль, обручем сжимающая виски, радужные круги перед глазами. Голоса, доносящиеся издалека и звучащие приглушенно, точно сквозь толстую ткань.
«…щишь меня?»
«…о тебя послал?»
«…ет о том, где ты?»
Темнота. Молчание. Боль уже не в голове, она повсюду. Всё вокруг соткано из темноты и боли. И серебряными гвоздями, безжалостно забиваемыми куда-то глубоко, в самую суть: «Кап! Кап! Кап!»
И целую вечность спустя – еще один голос.
– Волчонок! Волчонок, ты меня слышишь?! Ответь! – Медленно поднять голову. Медленно разлепить веки. И снова сомкнуть, с трудом сдержав стон. Светло. Слишком светло.
Во рту – словно комок колючей шерсти. Язык вязнет в ней, звуки не хотят рождаться. Хрип – и сладостная влага на губах – мед, щедро разбавленный водой. Сразу становится легче.
– Волк?… – хрипло произношу я.
– Убежал, – слышится в ответ. – Будто чувствовал что-то. Как только тебя увели – опрометью бросился в лес.
– Хорошо…
Несколько мгновений тишины – и новая попытка приоткрыть глаза. Чуть лучше: вместо ослепляющей рези – мутноватая фигура, склонившаяся надо мной… Надо мной? Я что, лежу? Да, точно. Лежу навзничь на чем-то мягком. Боль в теле еще чувствуется – особенно в ногах, – но тупо, как будто издалека. И нет этого кошмарного звука падающих капель.
Пытаюсь приподняться на локте. Комната тут же наклоняется влево, к горлу волной подкатывает тошнота. Сильные руки надавливают мне на плечи, заставляя лечь обратно. С облегчением подчиняюсь. Смотрю в потолок, расплывающийся над головой в темное пятно.
– Как же так, Волчонок?
Голос мягкий, не обвиняющий, так – немного укоряющий.
– Как?
– Зачем тебе всё это было нужно? Ты действительно член рода Ард-Ри, который пришел сюда, чтобы выкрасть невесту Повелителя?
Киваю. Отвечать не хочется.
– Кормак и Дональд убиты. И весь их… мой отряд. Из-за тебя.
Пытаюсь пожать плечами. Получается плохо. Но он понимает – мне и вправду всё равно. Для него это друзья, братья по оружию, для меня – изгои и убийцы, стоящие вне закона. Да и при чем тут я?
– Нетрудно сказать, – словно читая мои мысли. – Кормак и Дональд слышали твой рассказ. Они знали о том, кто такая Этайн. И могли рассказать другим. Увенчанный послал за ними Ингена. Вчера этот скот вернулся и принес мешок отрубленных голов. Я сам видел. Мне показали… нарочно. Если я скажу хоть слово… Но нет, я слишком верен ему. Я – Мог Луйн, Слуга Копья! У меня нет чести! Нет друзей!
– Тогда… начинать надо было с меня.
Я говорю это совершенно равнодушно, нисколько не покривив душой. И в самом деле – что терять мертвецу?
– Инген предлагал. Особенно после того, как ты перенес все пытки, не сказав ни слова. Клянусь Судьбой, Волчонок, когда я увидел, во что они тебя превратили, я подумал, что у тебя стальное сердце и медные жилы.
Я улыбаюсь. Это хорошо. Значит, я ничего не рассказал. Теперь я могу умереть с чистой совестью. Как подобает воину и члену рода Мак-Сильвест.
– Нет, ты не умрешь… пока. И больше того – тебя будут лечить, за тобой будут ухаживать до тех пор, пока ты полностью не восстановишь свои силы. Так приказал Увенчанный.
– Я понимаю. Убить меня тогда – значило просто избавить от мучений.
Мог Луйн вскакивает с места и склоняется надо мной:
– Ничего ты не понимаешь, будь ты проклят! Ты станешь даром!
Мне смешно. Смеяться больно, но я ничего не могу с собой поделать.
– Да кому я нужен?! Тем более такой. Разве что Ард-Ри…
– Нет. Это может быть расценено как намек на подчинение лесных братьев верховному королю… или как выкуп за Этайн. Увенчанный скорее бросится на собственный меч, чем допустит нечто подобное.
– Тогда…
– Илбрек. Илбрек Мак-Аррайд.

Голова. Правитель

Высоко в небе кружил коршун. Распластав крылья, птица лежала на воздушных потоках, замерев, превратившись в неподвижную, безмолвную тень. Лишь время от времени пронзительный крик проносился над полем. И снова – тишина. Нехорошая тишина, зловещая. И – непоправимая.
Мы стояли на холме: пять сотен моих бойцов, я и Фрэнк. Пятьсот один человек с плохо скрываемым волнением смотрели вперед. Туда, откуда вот-вот должны были показаться первые колесницы – авангард почти полуторатысячного войска, посланного стереть нас с лица земли. Один смотрел в небо. Пятьсот один человек были одеты в свои лучшие одежды и доспехи: яркие, пышные, богато украшенные. Щиты и пледы говорили о клановой принадлежности, многочисленные драгоценные украшения – о доблести и славе. Один чернел выгоревшей проплешиной на цветущем лугу: вороненая кольчатая рубаха, мягкие, не стесняющие движений штаны черной кожи и высокие сапоги, в которых он шагнул в наш Предел. Шлем и наручи из моей оружейной, с которых накануне безжалостно сбили не только все украшения, но и старательно соскоблили позолоту, а потом также старательно зачернили. Длинный тяжелый меч. Кинжал. Топор. Четыре дротика. Украшений нет – он их презирал. Пледа нет – он не принадлежал ни к одному клану. Щита нет – он не собирался защищаться.
Пятьсот один человек – готовились умирать. Один – убивать.
– Вот они!

Судьба – всесильна. Судьба – неумолима. Судьба – неотвратима. Она – послушная гончая Четырех, которая всегда настигает жертву. Недаром изгнанники, утратившие право не только принадлежать к клану, но и просто просить Всеблагих о помощи и защите, почитают Судьбу, и только Судьбу. Ведь всё, что им осталось в этой жизни, давно предопределено.
Судьба забросила пришельца из Северного Предела в мои земли. Направила нас вдвоем к дому Лаурика Искусного. Поставила во главе последнего отряда эоратцев Дайре Мак-Дегайда. Пересекла наши пути. Скрестила его меч с мечом Фрэнка. Заставила меня подложить мой плед под голову бесчувственному Дайре. Сделала меня кровником недавних друзей и союзником Воинства Севера.
То, что рассказал нам в тот день Лаурик, плохо укладывалось в голове. Когда обеспокоенные долгим отсутствием вождя воины Эората вернулись к месту нашей стоянки, они увидели лишь след колесницы, ведущий в сторону моих владений, да лежащее на земле тело Дайре – нагое, чудовищно израненное, с отрубленной головой. Издевательски укрытое пледом, клановую расцветку которого знал в Пределе Мудрости любой мальчишка.
При известии о том, что ближайший родич и друг его подло умерщвлен, Ронан Нехт, казалось, утратил разум от горя и жажды мести. Напрасно уговаривал его Луатлав подождать и выступить единым сплоченным войском. Напрасно твердил, что Трен Броэнах действовал в сговоре с Илбреком и ждет скорой помощи с севера. И без того горячий и пылкий без меры, Светлый Господин не пожелал прислушаться к словам своего повелителя и друга. Оставив рати Ард-Ри далеко позади, он погнал колесницы Эората к моим землям. Призвав в свидетели Четырех, поклялся Ронан не снимать доспехов и не пить хмельного до тех пор, пока весь род Мак-Нейлов не будет стерт с лица земли, и все его воины восторженно вторили ему.
По словам Лаурика, войско Эората выступило в поход утром того же дня, когда мы с Фрэнком отправились на поиски дома Мудрого. Даже забыв о разнице во времени, всаднику никогда не догнать колесницу в поле, если только без промедления не менять уставшего коня на свежего. Мои люди, мой отец, привыкшие смотреть на воинов Ронана как на друзей, ничего не знающие и не ожидающие нападения, были обречены.
И всё же не успел Мудрый закончить, как я вскочил с места. Вскочил, чтобы, забыв обо всём, мчаться на выручку. На коне, пока не падет. Бегом, пока держат ноги. Ползком, пока есть сила в руках.
– Сядь!
Голос хлестнул бичом. Обжигая. Останавливая. Замораживая кровь в жилах.
– Или забыл ты, Трен Мак-Нейл, что отныне я, и только я, решаю, когда и куда ты пойдешь?! Или решил воспротивиться воле Тех, Кто над нами?!
– Прости его, Лаурик, – тихо ответил за меня Фрэнк. – Пусть твой гнев падет на меня, ведь именно я стал причиной смерти Дайре.
– Случилось то, что должно было случиться. Ты назвал себя Алым Мечом. Ты был прав. Ты станешь Алым Мечом. И как и много лет назад, Алый Меч возведет на престол нового Ард-Ри. Так угодно Им, и так будет. А ты, Броэнах, не мысли роптать. Я… Всеблагие не допустят пролития невинной крови. Силой, данной мне, перенесу я вас к вратам Темры-на-Форайре еще до наступления ночи. Когда копыта эоратских скакунов ступят на твою землю, вы будете наготове…

И всё же, глядя сейчас на катящуюся прямо на нас лавину колесниц, я испытывал ценящий ужас. Нет, я верил словам Лаурика. И заставил поверить в них своих бойцов. Но ведь слова – это только слова. Ими не отразить удар меча, не заслониться от наконечника копья, не остановить безудержный бег коня.
«Не смейте контратаковать. Не смейте укрываться в крепости. Не смейте встречать врага верхом или на колесницах. Встаньте в поле, на расстоянии двух сотен локтей от Темры. Запаситесь копьями и дротиками. Наполните сердца отвагой, стойте крепко и ничего не бойтесь. Я помогу вам сокрушить Ронана». 
Почему, ну почему, Мудрый?! Что может сделать пеший воин против колесницы на открытой местности. Будь мы даже равны по силам – нас просто сомнут в первый же момент, забросают копьями, вобьют по самые зубы в землю. И что за помощь ты обещал? Когда она придет? Откуда? Ведь знают все – Мудрый не вмешивается напрямую в распри людей.
Ожидание и неведение – два самых страшных слова, которые я знаю.
Копыта лучших в Пределе коней сотрясают землю. Уже слышны крики возниц и щелканье бичей. Уже доносится до нас неясным, расплывчатым гулом боевая песня Эората.
– Стоять, – негромко произносит Фрэнк. Я повторяю приказ, стараясь, чтобы мой голос звучал хотя бы вполовину так же спокойно и невозмутимо.
Хлопают по ветру плащи и пледы, храпят кони. Кажется, я уже ощущаю резкий запах пота несущихся во весь опор скакунов. Кажется, уже различаю знакомые лица бывших товарищей по оружию, искаженные криком и жаждой крови. Моей крови.
– Стоять! – В голосе Фрэнка угрожающе звенит сталь. Я вновь повторяю, ору во всю мощь легких, срываясь на натужный хрип.
Нас разделяет какая-то сотня локтей. Я отчетливо вижу на передней колеснице Ронана Нехта. Он сам – и возница, и боец. Напряженные руки слиты с поводьями, спина выгнута и напряжена струной, облако золотых волос развевается на ветру. С морд его взмыленных коней падают крупные клочья пены. Восемьдесят локтей. Семьдесят.
– Стоять!!! – Крик Фрэнка страшен. Он разносится над строем, и его нет нужды повторять. Пот струится по моему лицу, щиплет глаза, но стереть его превыше моих сил – руки мертвой хваткой стиснули оружие, и освободить его сейчас можно, лишь обрубив пальцы.
Шестьдесят локтей. Пятьдесят.
– Дротики!!!
Фрэнк – а вместе с ним и все остальные – делает левой ногой шаг назад, вскидывая вверх руку. Ну же!
Первый ряд лавы начинает поворот, бойцы в колесницах готовят пращи и дротики. И тут земля под копытами упряжки Ронана расходится, как жадный рот. За несколько ударов сердца гигантский ров рассекает центр равнины надвое. С диким ржанием, ломая ноги, кони рушатся вниз, справа, слева. Колесницы сталкиваются, а сзади напирают всё новые и новые – взявших разгон скакунов уже не остановить.
– Давай!!!
Пятьсот два дротика взмывают вверх и обрушиваются на сломавшийся строй. Убивая и калеча без разбора. Усугубляя и без того чудовищную свалку и панику.
– Еще!!!
– Еще!!!
Ронану повезло. Его не придавил конь, он не сломал шею во рву, избегнул падающей с неба смерти. С мечом в руке он возникает среди облака пыли уже на нашей стороне рва. Миг – и Фрэнк, только что стоявший рядом со мной, возникает перед хозяином Эората. Длинный меч, сжимаемый обеими руками, шутя отшвыривает в сторону легкий клинок Ронана, на полпути меняет направление и сносит златоволосую голову Нехта с плеч. Тело валится назад, а голова, словно повинуясь чьей-то причудливой воле, падает под ноги Фрэнка. Небрежным пинком скинув ее вниз, он наискось рассекает грудь взбиравшемуся следом за господином эоратцу и торжествующе вскидывает окровавленный клинок над головой.
– Дарэг Клив!!! – ору я, бросаясь вперед.
– Дарэг Клив!!! – эхом отдается слитый воедино рев моих бойцов. – Броэнах!!!
Хотя потери эоратцев ужасны, всё больше и больше бойцов выбираются из губительного рва наверх. Мои воины копьями спихивают их обратно, рассекают головы, рубят цепляющиеся за край рва руки – теперь не до честного боя.
Фрэнк мечется по полю смазанной тенью. В свалке грудь в грудь для широких замахов его меча просто нет места, но ведь в отличие от наших клинков его оружием также можно и колоть. И он колет, перехватив меч одной правой рукой, а легкий топор в левой рассекает без разбора шлемы и кости. Впрочем, мне особенно некогда приглядываться. Кажется, меня уже несколько раз ранили, но в пылу боя, как обычно, этого не ощущаешь. Всё это будет потом – усталость, слабость от потери крови, боль. А сейчас я хохочу, чувствуя брызги теплой густой влаги на лице. Я – Трен Броэнах, Трен, Запятнанный Кровью. Кровью врагов. Мой меч – продолжение руки, серп косаря, собирающего страшную жатву. Меня не остановить!
А справа и слева, огибая свалку по широкой дуге, уже спешат последние ряды колесниц, вовремя успевшие остановиться. Их не так много – едва ли треть от общего числа, – но этого более чем достаточно. К счастью, оставшиеся проходы слишком узки для развернутого строя. Больше десяти упряжек в ряд там просто не пройдут, да и те не будут иметь места для маневра. На них надо напасть именно там, потому что если хотя бы пара десятков прорвутся и зайдут нам за спину, всё это будет напрасным.
– Ко мне, Нейлы! – Я бешено работаю мечом, стараясь до подхода колесниц уничтожить побольше пеших врагов. – Ко мне!
Первым меня услышал, разумеется, Фрэнк. Пронзив насквозь какого-то эоратца, он швырнул топор в голову другого, уперся ногой в обмякшее на клинке тело, освободил меч и, вновь сжав рукоять двумя руками, превратился в стальную мельницу. Два десятка ударов – и воин пробился ко мне. Я без слов указал ему на приближающиеся колесницы.
Фрэнку хватило одного взгляда для того, чтобы всё понять. Выругавшись сквозь зубы, он помчался налево, наперерез ближайшей колеснице. С полсотни моих бойцов, вырвавшись из свалки, побежали следом.
Колесница была уже рядом. Боец, стоящий позади возницы, готовил к броску копье, должно быть, предвкушая, как он сейчас пронзит этого наглеца, осмелившегося заступить ему дорогу. А Фрэнк, казалось, окаменел, широко расставив ноги и держа меч перед собой. Но неподвижность эта, как я уже успел узнать, была рассчитанной вплоть до доли мгновения. Колесничный боец так и не успел воспользоваться своим копьем, осев на дно повозки с торчащим из горла кинжалом. А Фрэнк уже отпрыгивал в сторону, перерубив ближайшей к нему лошади сразу обе передние ноги. Одновременно с этим кто-то из подбежавших воинов мощным ударом топора разбил голову второй и прикончил возницу. Затем несколько копий поразили сразу обеих лошадей соседней упряжки.
Что произошло дальше, я не видел: сразу двое врагов бросились на меня, действуя на удивление слаженно. Лишь своевременная помощь кого-то из наших позволила мне выйти из этой схватки победителем, отделавшись потерей щита, измочаленного в щепки. Судя по всему, на левом фланге атака захлебнулась. Эоратцам пришлось отказаться от преимущества, даваемого повозками, и спешиться. Фрэнк, возглавивший примерно треть моих бойцов, стал той скалой, о которую разбилась волна врагов. А вот справа никем не сдерживаемые колесницы всё-таки прорвались. Я понял это, когда вокруг меня вдруг стали падать воины, пораженные копьями и камнями. Перебирающиеся через ров эоратцы, кажется, тоже поняли это и удвоили натиск, чтобы дать товарищам возможность замкнуть кольцо.
Крики, лязг, топот, ржание, стоны – непривычный человек, должно быть, ужаснулся бы от такого чудовищного смешения резких и неприятных звуков. Непривычный и праздный. Нас же всех – и друзей, и врагов, обуянных лишь желанием сохранить свою жизнь и отнять жизнь противника, – словно лишили слуха. Именно поэтому я далеко не сразу понял, когда замахнувшегося на меня копьем эоратца разрубил от плеча до ребер секирой могучий черноволосый воин. Клановая расцветка его пледа была совершенно отличной от цветов Нейлов или любого другого рода в моем подчинении. И при этом я был твердо уверен, что знаю ее.
Лишь когда свежие силы чужаков втянулись в схватку, когда натиск воинов Ронана сначала ослабел, а потом и вовсе сошел на нет, я осознал, что вновь могу различать звуки. И тут же услышал, как всё громче и отчетливее звучит над заваленным телами полем яростно-торжествующий рев: «Арр-ррайд!!!»…

Ни один воин Ронана не ушел с поля боя живым. Наши потери тоже были велики – уцелел едва ли один из каждого десятка бойцов, и каждый был ранен. Многих, очень многих мужей, братьев и сыновей оплакивали той ночью женщины Темры-на-Форайре. Тело моего отца, Кернана Калада, так и не нашли. Впрочем, у меня оставалась надежда, что отец жив, и приказал продолжать поиски. А сам, позволив Майре и матери наскоро перевязать свои раны, отправился встречать неожиданных союзников.
Илбрек Мак-Аррайд, Черный Орел Севера, гордо вошел в зал в сопровождении своих младших вождей.
– Трен, дружище! – проревел он, раскрыв мне объятия. – До чего же я рад, что ты с нами!
– Не по своей воле, Лоннансклех, и ты это знаешь, – ответил я, стараясь сразу же задать тон беседе. – И хотя я бесконечно благодарен тебе и твоим людям за своевременную помощь…
– Забудь! Я всё знаю от Лаурика. Вчера вечером он появился в моем лагере и рассказал обо всём. Мы спешили, как могли. Теперь, благодаря тебе, армия Ард-Ри сократилась почти вдвое, а моя возросла.
Я недоуменно поднял брови.
– Да ладно тебе! – Илбрек наградил меня шутливым тычком под ребра. – Ты же умный человек, Броэнах, хотя и любишь прикинуться туповатым увальнем. После сегодняшнего у тебя и всех твоих людей нет другого пути – только вперед, под знаменем Аррайд! Как это было давным-давно. Только теперь Сильвесту не поможет Дарэг Клив. Когда я надену венец Ард-Ри, ты станешь вторым человеком в Пределе, Всеблагие мне свидетели!
– До сего дня я не нарушал своей клятвы, – медленно проговорил я, взвешивая каждое слово. – И не стану делать этого впредь.
– Ой ли? Расскажи это Ронану Нехту, дружище! Только вот голову его будет трудновато приладить назад, клянусь Четырьмя!
– И всё же я не нарушил клятвы. Ронан и воины Эората напали на нас, мы лишь оборонялись.
Густые черные брови Илбрека грозно сошлись у переносицы:
– Ну так они нападут опять! Будет ли Сильвест мстить за смерть своего ближайшего друга? Нетрудно сказать! Пойми, упрямец: все в Пределе уверены, что мы заключили военный союз, и Ард-Ри не исключение. Так зачем его разубеждать? Нет, мы должны ударить, и немедля. Не успеет завтра солнце опуститься до половины, как все рати севера соберутся здесь. Насколько я знаю Сильвеста, сейчас он движется нам навстречу. Ты знаешь свои земли также, как любой из нас – свои. Значит, для тебя не составит труда выбрать такое место для боя, которое бы давало преимущество нам и сковывало врага.
– Ты говоришь так, будто вопрос уже решен, – хмыкнул стоящий за моей спиной Фрэнк.
Илбрек прищурился:
– А это еще кто? Броэнах, в твоем доме что, так принято, чтобы слуги перебивали господ?
Я не успел ответить.
– Мышь не служит никому, а собака служит человеку, – медленно, словно нехотя, произнес Фрэнк. – Но значит ли это, что мышь достойнее или значительнее собаки?
Лицо Илбрека побагровело:
– Это я, что ли, мышь? – процедил он сквозь зубы. – Тогда как назвать того, кто скрывает лицо в темном углу, а острый у него только язык, да и то – за чужой спиной?
Все пришедшие со своим господином воины расхохотались; улыбки появились на лицах даже моих людей, присутствовавших в зале – властелин Дун Фэбар за словом в карман не лез.
Фрэнк вышел вперед и остановился на расстоянии двух локтей напротив Илбрека. Несколько мгновений оба молча сверлили друг друга глазами. Ох, только еще одой свары мне тут не хватало!
– Познакомься, Лоннансклех. Этот человек сегодня сделал для нашей победы ничуть не меньше тебя. Кстати, Ронана убил тоже он.
Мак-Аррайд демонстративно оглядел Фрэнка с ног до головы.
– Даже так? Что ж, тогда я рад приветствовать тебя, незнакомец. Как твое имя?
– Его зовут Дарэг Клив, Илбрек, – в дверях зала стояла знакомая всем фигура.
– Лаурик! – воскликнул я, не в силах сдержаться.
– Собственной персоной. Как видишь, Трен, я сдержал свое слово.
– Я нисколько в этом не сомневался. И благодарю тебя за своевременную помощь. – Мудрый махнул рукой:
– Пустяки. Все мы – и ты, и Илбрек, и я – служим одному делу. Именно оно и привело меня в твой дом.
– Клянусь жизнью, Лаурик, – наконец вновь обрел способность говорить Мак-Аррайд, – это была славная шутка, насчет Дарэг Клива!
В ответ Мудрый обвел долгим и тяжелым, как вина, взглядом всю группу северян и раздельно, делая паузу после каждого слова, произнес:
– Говорю один раз и больше повторять не буду. Я не шучу. Перед вами – Дарэг Клив…
– …вновь свалившийся с неба, – ухмыльнулся сын Илбрека Диан. – Только что-то уж очень долго он летел, семь веков прошло!
Губы Лаурика сжались, и он сделал в сторону юноши легкий жест кистью, словно отгоняя назойливое насекомое. Удар Фрэнка пришелся Диану в переносицу и опрокинул на пол.
– Назад! – страшным, свистящим голосом прошипел Лаурик, встав на пути у рванувшегося к моему телохранителю Илбрека.
– Да как он…
– Назад, я сказал! Я же предупреждал, что не шучу. Возблагодари Тех, Кто всё видит, что Посланник Четырех опередил меня, иначе твой щенок не отделался бы только сломанным носом! А если кто-нибудь еще в этом зале не доверяет моим словам, или они кажутся ему смешными – пусть выходит вперед.
– Еще никому не сходило с рук ударить по лицу члена рода Аррайд, – глухо произнес Лоннансклех.
– Еще никому не сходило с рук осмелиться воспротивиться воле Четырех или обвинить Их Уста во лжи! – в тон ему ответил Лаурик. – Не хочешь ли ты попытаться, Илбрек Мак-Аррайд? Только назначь перед этим того, кто поведет рати севера на битву с Ард-Ри.
Фрэнк с душераздирающим скрежетом обнажил меч. Я замер, впившись пальцами в подлокотники своего трона. Один неверный жест, одно неверное слово – и прольется кровь.
– Ты не оставляешь мне выбора, о Мудрый, – тяжело дыша, проговорил глава рода Аррайд. – После твоих слов мне остается или скрестить клинки с тем, кого ты называешь Дарэг Клив, или навеки потерять уважение своих людей.
– Вздор! – в гневе топнул ногой Лаурик. – Вот здесь сидит Трен Мак-Нейл, великий воин и великий вождь. Вот уже несколько лун делит он кров с Алым Мечом. Спроси его, осмелился бы он бросить вызов этому человеку?
– Клянусь Всеблагими, нет! – мотнул головой я, не дожидаясь ответа Илбрека. Не стал ждать его и Лаурик:
– Воины Нейлов! Вы слышали, что сказал сейчас ваш повелитель? Презираете ли вы его за эти слова?
Нестройный гул был ответом. Все мои люди, находящиеся сейчас в зале, неоднократно видели Фрэнка в деле. И все они были сегодня частью той стены, о которую разбился вал эоратских колесниц.
– Когда доблестный воин бежит от горной лавины или реки, вышедшей из берегов, спасая свою жизнь, – трусость ли это? – продолжал Мудрый. – Нетрудно сказать – нет! Потому что он заранее обречен на поражение, а смерть его будет глупой, бесполезной и принесет его роду не славу, но презрение. Я – Лаурик, прозванный Искусным, Мудрый Западного Предела, Уста Четырех, носитель Силы, что часть от Их Силы. Вы знаете меня. И я говорю вам: вновь, как и семь веков назад, Всеблагие послали в наш Предел того, кому суждено изменить историю. И как ваши предки семь веков назад были повержены Алым Мечом, так же повергнет он ныне ваших врагов!
Некоторое время в зале стояла мертвая тишина, потом ее нарушил голос Илбрека:
– Я склоняюсь перед волей Тех, Кто над нами, и благодарю их за оказанную мне честь. Прости меня, Лаурик, и ты, Посланец.
– Извинения твои приняты, Илбрек Мак-Аррайд, – медленно наклонил голову Мудрый. – Но хочу я, чтобы отринули ты и все люди твои последние сомнения. Знаете ли вы о том, кто такой Увенчанный Рогами?
Да, это имя было знакомо всем. Властелина Лесов и его небольшую армию беззаконников воспринимали как неизбежное зло, негласно признавая за ними право господствовать над лесами и болотами и собирать с них любую дань по своему усмотрению. Вот уже триста лет после бесславного похода Ард-Ри Финнабайра, закончившегося его смертью, никто не осмеливался тревожить изгоев на их территории. Отбивали набеги – да. Выкупали захваченных пленников и торговали – да. Но идти войной на тех, кому нечего терять, тех, кто и в смерти лишен Их благодати…
– Так внемлите мне: Четыре, в бесконечной благости Своей, открыли мне, что в этот час Этайн Певунья находится в лагере Увенчанного, в его доме, как пленница. Слушайте волю Четырех! В одиночку отправится туда Дарэг Клив, вырвет деву из лап тех, кто живет вне Благости Их, и доставит сюда. В этот зал. Через три ночи.

Герб. Воин

Я проснулся среди ночи от неясной тревоги. Будто в ушах зазвенел набатный звон колокола, предвещающего недоброе. Проклиная перебитые ноги, больше мешавшие, чем помогавшие, я кое-как сполз с убогого ложа, на котором проводил большую часть дня, и подбросил в очаг несколько больших кусков торфа. С трудом дождавшись, пока он займется и осветит комнату, я приник к окну, забранному крепкой решеткой, пытаясь рассмотреть или хотя бы услышать что-нибудь снаружи дома.
Небольшой сруб, в котором меня держали, стоял на востоке лагеря, вторым от частокола. Через единственное окно можно было увидеть лишь кусок стены находящегося впереди длинного дома. Сейчас об эту стену опирался рукой смутно различимый силуэт. Не иначе кто-то из лесных братьев перебрал хмельного. Стоит, отдыхает, сил набирается. Сейчас вот отдохнет и…
Я уже собирался было вернуться обратно, и тут от темноты ночи словно отделилась небольшая часть. У обуянного хмелем, да еще и стоящего лицом к стене воина не было никаких шансов – тень одним плавным движением перетекла к нему за спину, рывком за волосы задрала вверх голову, коротко взмахнула свободной рукой. Я на мгновение отпрянул в глубину комнаты, боясь неосторожным движением или невольным звуком выдать себя. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Кто осмелился ночью разгуливать по лагерю Увенчанного Рогами и резать глотки его людям? Неужели о моей участи стало известно дома, и Луатлав… Нет, невозможно! Конечно, я теперь полноправный член рода Мак-Сильвест, но из-за простого воина нападать на…
А что, если не из-за воина? 
Этайн! Мудрый Лаурик был уверен, что Властелин Лесов держит в плену госпожу Ардкерра!
Совладав с собой, я вновь осторожно выглянул в окно. За это время убийца успел усадить свою жертву на землю, прислонив спиной к стене. Со стороны посмотреть – не выдюжил славный воин против пенного пива, сладкого меда и крепкой браги, пал в неравном бою. Вот как пал, так и сидит: ноги-руки раскинуты, голова бессильно на грудь свесилась, волосы лицо закрывают. Если постараться, можно и храп могучий разобрать – воображение послушно картину дорисует.
В этот момент убийца явно услышал что-то, неслышное для меня, и метнулся в сторону. Мое сердце бухнуло раз десять, и появился еще один лесной воин, на ходу сражающийся с застежкой пояса. Сделав несколько не вполне твердых шагов, он скрылся с глаз. А вот назад не вернулся. Зато через какое-то время вновь показался неизвестный. Сдается мне, что у противоположной стены появился еще один быстро остывающий «захмелевший».
Неизвестный немного постоял, прислушиваясь и приглядываясь. Какое-то время он смотрел прямо на окно моей тюрьмы. У меня внутри всё сжалось: нестерпимо хотелось окликнуть неожиданного союзника, подать хоть какой-то знак. Но нет, нельзя. По личному приказу Увенчанного меня сторожили и днем и ночью два воина, да еще и часовые, несколько раз за ночь обходившие лагерь, обязательно проходили мимо. Проклятая же решетка на окне была сработана на совесть – между толстыми бронзовыми прутьями, на длину ладони забитыми в дерево, невозможно было просунуть даже кисть. И всё же я решил рискнуть и осторожно помахал перед окном рукой.
Я так и не понял, увенчалась ли моя попытка успехом, но сразу же после нее неизвестный одним движением выхватил из-за правого плеча меч и, осторожно ступая, стал красться туда, где, как я знал, был вход в длинный дом. И вновь я не услышал ничего, как ни напрягал слух. Ни единого звука.
На этот раз убийца отсутствовал куда дольше. Ноги мои уже давно напоминали тупой болью о том, что им еще непривычны такие нагрузки, но сейчас я не смог бы не только отойти от окна, но и просто лишний раз пошевелиться.
– Ты что там делаешь?
Дверь в мое узилище распахнулась, и на пороге возник один из стражей с пылающим факелом в руке. Я медленно повернулся от окна, стараясь выглядеть смущенным и чуть испуганным.
– Не спится. Ноги болят. Хотел на звезды посмотреть…
Одним прыжком очутившись рядом, страж грубо схватил меня за плечо и швырнул на ложе. Я с трудом подавил стон.
– На звезды, говоришь? – Воин внимательно осмотрел комнату, не иначе выискивая спрятанное оружие, а потом поднес факел к самой решетке и принялся придирчиво изучать ее. Подергав за прутья и убедившись в их целости, страж выглянул в окно. Как и следовало ожидать, увидел он лишь стену напротив, да привалившегося к ней спящего.
– Везет же некоторым! – пробурчал воин с завистью в голосе. – Сторожи тут всякую полудохлую падаль, а…
Закончить он не успел – захрипел и сполз на пол, выронив факел и цепляясь разом ослабевшими руками за решетку. Я уставился на рукоять ножа, торчащую у него в спине, потом попытался медленно повернуть голову к входу.
– Дернешься – убью, – прошелестел холодный голос. – Лицом к стене!
Я подчинился. Дверь тут же мягко затворилась.
– Ты кто?
– Пленник.
– Сколько охраны?
– Постоянно в доме – двое. Есть еще ночной дозор, проходят мимо каждые три часа. Скоро должны быть.
Судя по голосу, неизвестный усмехнулся:
– Если это те, о которых я думаю, то очень не скоро.
– А кто ты? – рискнул спросить я. – Тебя послал Ард-Ри?
– Нет. И вопросы здесь задаю я. Знаешь, где держат женщину по имени Этайн?
Я уже хотел было сказать, что никакой Этайн тут и в помине нет, но потом раздумал. Мало ли, кто и для чего может разыскивать Певунью? Кем бы ни был неизвестный, но раз он не служит моему господину, то может оказаться врагом. А врагу ни к чему знать раньше времени, что под именем госпожи Ардкерра в лагере находится ее сводная сестра.
– Знаю, – кивнул я. – Точнее, догадываюсь, – и начал объяснять. Он слушал меня, не перебивая. Когда я закончил, хмыкнул:
– Похоже, не врешь… Ладно, сиди тут, как мышь. Наружу не высовывайся. Если всё пойдет, как я задумал, я за тобой вернусь. Если нет, поднимется тревога, – решай сам: или беги, или делай вид, что спал и ничего не знаешь. Когда я уйду, этого, – судя по всему, он имел в виду моего убитого стража, – вынеси во внешнюю комнату, к приятелю. Всё понял?
– Всё. Но вынести этого не смогу.
– Что так? На вид ты парень крепкий.
– Крепкий?! – Мой гнев был сильнее страха. Я повернулся к нему лицом. – Ты тоже на вид парень крепкий! Давай я тебе обе ноги перебью, вот тогда и посмотрим, кто из нас крепче!
– Тихо! – Незнакомец шагнул вперед с явным желанием заставить меня замолчать, но в последний момент передумал. За это время я успел увидеть, что он выше меня, шире в плечах, одет во всё черное, и даже лицо и руки старательно зачернены сажей.
Подойдя ко мне, незнакомец кончиками пальцев ощупал мои изувеченные ноги. Покачал головой.
– За что тебя так?
– Тоже хотел Этайн отбить, да не рассчитал малость…
– Вот оно что… Как, говоришь, тебя зовут?
– Бранн. Бранн Мак-Сильвест.
– Погоди-ка! Это не ты ли…
– Я.
Убийца призадумался.
– Ладно! – наконец решил он, расстегивая на убитом пояс с мечом и кинжалом и кидая мне. – Сначала я закончу свое дело, а потом разберусь с тобой. Делаем так, как я сказал сначала. Дверь я запру – на всякий случай. Один ты всё равно далеко не уйдешь, а так, может статься, тебя и не тронут. Если я не приду, то… – он немного помедлил, а потом решительно закончил, -…умри как мужчина!…
Сколько времени прошло с его ухода, я не знаю – то ли час, то ли век… И в один-единственный, неуловимый миг тишина за стенами моей тюрьмы лопнула, как мыльный пузырь. Со всех сторон на меня обрушились перекрывающие друг друга звуки.
Звон стали. Топот ног. Неразборчивые приказы. Проклятия. Крики изумления. Ярости. Боли. Крики, обрывающиеся резко, как резко гаснет свеча под неожиданно ворвавшимся в дом порывом ветра. Только что горевшая так ярко свеча, имя которой – человеческая жизнь.
Два или три раза кто-то невидимый для меня подходил к запертой двери, проверял засов, но вытащить его из пазов не пытался. И всякий разя, обливаясь холодным потом, до боли сжимал в кулаке кинжал – длинный меч для меня, искалеченного и ослабевшего, был слишком тяжел и неудобен – и рассчитывал, хватит ли оставшихся сил хотя бы на один-единственный рывок.
«Умри как мужчина», – сказал он мне на прощание. О Всеблагие! Я всю жизнь почитал Вас и верно Вам служил! Быть может, в последнее время я слишком часто докучал Вам своими глупыми просьбами, но у кого еще просить мне защиты и помощи? Молю, верните мне силы и здоровье хоть ненадолго! Дайте еще один только раз окунуться в кровавый водоворот сражения. Пусть даже я и не обагрю свой меч, пусть буду сражен первым же ударом, но паду воином! Мужчиной!
Вновь шаги за дверью. Тяжелое дыхание человека, бежавшего со всех ног. На этот раз засов – тяжеленный дубовый брус, который я сейчас, должно быть, даже не смогу поднять, – скрипит в пазах, выдвигаясь, и гулко бухает о дощатый пол. Я сжимаюсь, готовый прянуть вперед в тот же миг, когда распахнется дверь, поудобнее перехватываю кинжал. Не подведи, острая бронза, неожиданный союзник!
– Волчонок!
Остановиться! Замереть, не закончив движения!
– Мог Луйн?
Да, это он. Одетый лишь в штаны, босой, запыхавшийся.
В правой руке меч, в левой – факел.
– Хвала Судьбе!
– Не подходи!
Он наконец-то замечает кинжал в моей руке, глаза его удивленно расширяются:
– Что это зна…
– Не подходи! – еще раз хрипло повторяю я. Он качает головой. Конечно, жалкий бронзовый кинжал в руках калеки не испугает могучего воина, вооруженного длинным стальным мечом. Я вжимаюсь в стену, и тут Мог Луйн внезапно опускает оружие.
– Ты в состоянии идти?
Ответить я не успеваю. Громадная фигура, похожая на вставшего на дыбы медведя, возникает за спиной у лесного воина. Глухой рев, треск – и Слуга Копья падает с раздробленной ключицей, а в дверном проеме я вижу чудовищную харю Ингена. Он совершенно обнажен, бугрящийся мышцами торс залит кровью, струящейся из глубокой раны, которая перевязью тянется от левого плеча к правому бедру, но волосатые лапы крепко стискивают жуткую дубину, а глаз горит жаждой убийства.
Кинув на меня быстрый взгляд и оскалившись при виде выставленного вперед кинжала, гигант ухмыляется и наступает ножищей на голову лежащему без движения Мог Луйну.
– Хотел помочь дружку бежать? Не вышло!
Хруст, влажное хлюпанье. Кровь стынет в моих жилах, кинжал становится бесконечно тяжелым, предательски пляшет в руке. Закрыть глаза, покорно подставить голову под милосердный удар. Прервать этот кошмар!
И тут гигант глухо взрыкивает, делая шаг вперед. Волк! Появившийся неизвестно откуда, каким-то непостижимым образом прокравшийся в запертый и охраняемый лагерь. Мой верный пес вспрыгивает чудовищу на спину, вцепляется длинными клыками ему в шею. Ценой жизни покупает хозяину несколько ударов сердца.
Инген с проклятием выпускает дубину, хватает Волка за загривок, отрывает вместе с зажатым в его пасти куском собственной плоти, остервенело бьет головой о стену раз, другой. И в этот момент оцепенение покидает меня, и я с каким-то нечеловеческим воплем прыгаю вперед, выставив кинжал. Зверочеловек успевает лишь вновь повернуться ко мне лицом, и тут лезвие в две ладони длиной входит под подбородок. Мы оба падаем на пол. В глазах моих вспыхивают сотни чудовищно ярких светляков…

Я прихожу в себя от острой боли в руке. Перед глазами всё кружится, в горле першит от удушливого запаха дыма. Факел, принесенный Мог Луйном, упал аккурат на заготовленные пласты торфа, от них занялись стены. Ближайшая ко мне уже вовсю пылала, потрескивая и сыпля искрами. Отскочивший от нее уголек и привел меня в себя.
Туша Ингена подо мной недвижима, обтянутая кожей рукоять бронзового кинжала вызывающе торчит из спутанной бороды. Я пытаюсь встать, но ноги отказываются повиноваться – отчаянный рывок не пошел на пользу неокрепшим костям. И я ползу, упираясь в скользкий и липкий от подсыхающей крови пол руками, ползу, стиснув зубы. Потому что с небывалой остротой осознаю: я хочу жить! Пусть безногим калекой, но жить! Жить, во имя всего святого!
Жажда жизни столь высока, что я ухитряюсь покинуть горящий дом и даже отползти от него достаточно далеко, прежде чем силы вновь оставляют меня.

Смех. Женский смех. Такой веселый и беззаботный, что становится жутко. Но именно этот смех возвращает меня обратно в мир живых. А еще – голос:
– Спят… все спят… Баю-бай, баю-бай… утро пришло, а все спят. И никто не хочет поговорить со мной…
Я открываю глаза, поднимаю голову, упираясь подбородком в землю. Рассвет. Расползающиеся в стороны клочья тумана. Две неясные фигуры, движущиеся в мою сторону. И – голос:
– Я тоже хочу уснуть. Как мой господин. Он не хотел спать, но ты стукнул его – р-раз! – и он уснул… Я тоже хочу уснуть так… Р-раз – и всё. И хорошо. И совсем не страшно… А почему ты всё время молчишь? Поговори со мной! Я – правительница. Совсем-совсем настоящая. Ты не знаешь?…
Двое всё ближе и ближе. Я уже могу различить, что это мужчина и женщина. Мужчина – это тот, что приходил ко мне ночью. Он, тихий убийца в черных одеждах. Скользящая в ночи тень. Сейчас он уже не таится, шагает медленно и уверенно, будто у себя дома. Неужели он вырезал весь лагерь Увенчанного? В одиночку? Женщина рядом с ним ведет себя как маленькая девочка: то отстает, то забегает вперед, заглядывая спутнику в глаза, то вдруг начинает кружиться в танце. И без умолку болтает разные глупости, не замолкая ни на миг, обрывая фразы на половине, перемежая слова беззаботным смехом. Она сошла с ума, но не осознает этого. Говорит, говорит:
– Р-раз – и всё!… А куда мы идем? А зачем? Ну что ты всё время молчишь? Как тебя зовут? Меня – Этайн… У меня сначала был муж Ард-Ри, а потом – Властелин Лесов. Но ты ударил его – р-раз! – и он уснул. Я знаю, без головы спать нельзя, но он всё равно уснул. Ха-ха-ха! Теперь ты мой муж, да?
Теперь я понимаю – это Ниам. Глупышка Ниам, выдавшая себя за хозяйку Ардкерра и поплатившаяся за это, не вынеся ужасов прошедшей ночи. Один рукав ее платья почти оторван, волосы в беспорядке рассыпаны по плечам, лицо и руки перемазаны сажей, а смех…
Они подходят всё ближе и ближе. Я вновь утыкаюсь лицом в землю, практически не дыша. Что-то внутри твердит: «Замри! Не двигайся! Ты мертв!» И я подчиняюсь, смиряя желание позвать на помощь, потому что этот внутренний голос сильнее. Теперь я не вижу их, но слышу по-прежнему хорошо. И чувствую, как оказалось, тоже: Ниам неожиданно садится рядом со мной и принимается нагребать в горсть землю пополам с золой, а потом тонкой струйкой сыпать мне на спину, что-то напевая.
– Прекрати!
А это уже мужчина. Впервые подал голос. И голос этот звучит бесконечно устало, как будто этот человек всю ночь работал не покладая рук. Впрочем, если задуматься, то именно так оно и было.
– Он не проснется, – отвечает безумная Ниам, нежно гладя меня свободной рукой по голове. – Он спит крепко-крепко.
– Оставь ее. Пусть поиграет.
Голос новый. Причем этот голос я тоже знаю. И знаю настолько хорошо, что прокусываю нижнюю губу, чтобы только не закричать.
– Ой, еще кто-то не спит! А как тебя зовут? Меня – Этайн, а те…
Тихий шелест. Едва ощутимое прикосновение. Я инстинктивно понимаю, что Ниам распростерта на земле бок о бок со мной.
– Ты убил ее? – несмотря на произнесенные слова, интонация мужчины в черном скорее утвердительная, чем вопросительная.
– Убил? Вот еще! Это после всех-то трудов… Нет, она просто спит. И пускай. Бедняжка донельзя измучена пережитым. С нею всё будет хорошо.
– Хорошо?! Она же утратила разум! Слышал бы ты, что она говорила и…
– Тс-с! Зачем столько шума? Ну утратила, и что с того? Илбреку будет довольно и такой Этайн. Ведь дело, в конце концов, совсем не в конкретной женщине. Неужели ты думаешь, что я затеял всю эту авантюру исключительно ради того, чтобы добыть Мак-Аррайду очередную красотку для любовных утех… тем более что для утех она и такая бы сгодилась. Нет, Этайн – больше, чем просто женщина, больше, чем королева. Она символ. В здравом ли уме, нет ли, но Соловей Ардкерра в руках Лоннансклеха – это удар по Ард-Ри. И удар этот тяжек вдвойне, если дева окажется в его объятиях по собственному желанию. Ты славно поработал сегодня ночью, Алый Меч!
Не может быть! Должно быть, всё это только чудится мне? Или я спутал его с другим? Ему ли не знать, что перед ним лежит никакая не Этайн Певунья! Но убийца в черном развеивает все мои сомнения:
– Мудрый, довольно! Уж по крайней мере когда мы одни, не зови меня этой собачьей кличкой!
– Отныне эта собачья кличка – твое имя!
– Перестань!
– Нет, этот ты перестань! Запомни раз и навсегда то, что я сейчас скажу тебе. Послушника Алого Ордена по имени Фрэнк из Горелой Низины больше нет. И жителя Северного Предела по имени Фрэнк тоже. Он умер там, на улице ночного Лайдора, погиб от рук наемников, посланных Серебряной Маской. Ты живешь уже третью жизнь. Жизнь, взятую взаймы. И взять ее разрешил тебе я – Мудрый Западного Предела Лаурик, прозванный Искусным! Твоя жизнь принадлежит мне без остатка, и в ней ты не более чем послушный меч в моей руке. Карающий меч. Алый Меч возмездия!!! Ты всё понял?! Отвечай!!!
– Я всё понял, Мудрый.
– Как тебя зовут?
– Алый Меч.
– В чем твоя сущность?
– Служить.
– Да, служить. И запомни: меч – каким бы хорошим он ни был – всего лишь меч. Мертвый кусок железа. Без силы руки он ничто. Я – твоя рука. Хочешь узнать мою силу? Смотри!
Судя по всему, Лаурик приподнимает голову Ниам, прислонив ее к моей спине. И сразу же по всему моему телу прокатывается обжигающая волна холода. Я вновь закусываю губу, сдерживая крик. Ранка тут же затягивается, и я даже не успеваю почувствовать вкуса крови.
– Вот так! – удовлетворенно произносит Мудрый. – Будь она хоть на волосок от смерти, теперь всё в порядке. Разум и тело этой женщины полностью исцелены. Сейчас она просто спит здоровым, наполняющим силой сном, а когда проснется, то вновь будет нормальной женщиной без каких-либо признаков безумия. Разум ее очистился от скверны… Почему ты так странно смотришь на меня?
– Я… я преклоняюсь пред твоей силой, Мудрый…
– Что ж, хорошо. Надеюсь, ты запомнишь этот урок навсегда. И учти: то, что я даю одной рукой, я с легкостью могу забрать другой.
– Я запомню. Теперь мы можем отправляться?
– Нет. Осталось еще кое-что. Ее лицо.
– Лицо? А что с ним не так?
– Да нет, всё так. Но его нужно чуть-чуть изменить, чтобы ни у кого не было сомнений в том, что это Этайн.
– Я не понимаю, Мудрый. Так выходит, что это…
– Да, – судя по всему, Лаурик склонился над спящей Ниам и слегка массировал ее лицо кончиками пальцев, – это не Этайн. Настоящая жена Ард-Ри… считай, что умерла. Но после того, что я сделал, их не различила бы и родная мать. Только вот Соловьем Ардкерра ей больше не бывать, но всё спишут это на тяготы плена и потерю памяти, вот и всё.
– Не вижу особой разницы.
– А ты и не должен. Эта девушка – ее зовут… звали Ниам – сводная сестра Этайн по отцу, и они достаточно похожи. Но для тех, кто знал настоящую правительницу, разница была весьма велика, уверяю тебя. Знаешь, в этом даже при желании можно усмотреть знак свыше: до ссоры с Ард-Ри Илбрек чуть было не женился на Ниам…
– Позволишь еще вопрос?
– Спрашивай.
– Зачем тебе был нужен весь этот маскарад? Судя по всему, ты мог бы слепить эту «Этайн» из любой другой женщины?
– При желании – даже из тебя, – усмехнулся Лаурик. – Ты прав, конечно. В первую очередь мне нужно было, чтобы Илбрек и северяне признали Посланца Четырех по имени Алый Меч. Надеюсь, ты не забыл прихватить голову Увенчанного и его знаменитый плащ?
– Не забыл. Кстати, ноша не из легких.
– Ничего, ты силой тоже не обделен. Еще вопросы будут?
– Как я понимаю, обо всём этом никто не должен знать?
– Правильно понимаешь. Никто, и в первую очередь – Трен Броэнах. Предупреждаю честно – я не буду спускать с тебя глаз, и если только заподозрю, что ты сболтнул лишнее… Впрочем, тебе всё равно вряд ли поверят… Ладно, я закончил. Теперь подними ее на руки. Смелее, она проспит до самого вечера, и не в твоей власти разбудить ее от этого сна. Нам пора. Илбрек Мак-Аррайд, будущий Ард-Ри Западного Предела, ждет свою новую жену!
Голова Ниам больше не касается меня. Звук удаляющихся шагов. Порыв ветра. И – тишина. Звенящая, гулкая тишина. Несколько ударов сердца я лежу, зажмурившись, а потом, неожиданно для самого себя, упираюсь ладонями в землю. Руки мои налиты силой, она играет в венах как хмельная брага. Запрокинув голову к небу, я смеюсь, и дик смех мой, в котором звенит переполняющая меня мощь. Он гремит над разоренным лагерем, заваленным мертвыми телами лесных братьев, он отражается от стен домов и частокола, он копьем пронзает туман и гулким эхом мечется меж стволов сосен.
Отсмеявшись, я одним мощным рывком поднимаюсь на ноги. Ноги мои налиты всё той же могучей силой, и я знаю, что сейчас могу танцевать, сражаться, бежать наперегонки с самыми быстрыми скакунами Светлого Господина. Бежать от рассвета до заката. Бежать и обгонять их.
– Хвала Вам, Великие! – громко произношу я. – Не напрасно взывал я к Вам в час отчаяния, и ныне вера моя крепка, как никогда. И тебя благодарю я, Лаурик Искусный, Уста Четырех, Мудрый Западного Предела! Кем бы ты ни был ныне, где бы ни находился. Благодарю за этот дар, пусть дан он без ведома твоего и желания. Благодарю и клянусь Теми, Кто не оставил меня: я расплачусь за этот дар сполна!…

Голова. Правитель

С утра поиски на поле боя возобновились, и к вечеру я мог оценить все масштабы потерь. В бою пали триста восемнадцать воинов, еще сто сорок надолго выбыли из строя, причем добрая треть их вряд ли когда-нибудь еще сможет взять в руки оружие. Илбрек потерял убитыми тридцать четыре человека, еще столько же были ранены, но тяжелых или безнадежных среди них не было.
Да, горечь утраты была велика, но у правителя Трена Мак-Нейла не было времени на скорбь. Нужно было распорядиться о погребении и тризне, разместить войско северян и позаботиться о его пропитании, пересчитать людей и разослать гонцов во все селения с приказом всем мужчинам, способным держать оружие, спешно двигаться к Темре, благо теперь этого самого оружия у нас было предостаточно. Еще необходимо было позаботиться об усилении рубежной охраны и сменных конях на заставах. Конечно, Лаурик обещал своевременно предупредить нас о приближении войск Ард-Ри, но мало ли что может случиться… В оставшееся время мы с Илбреком и избранными воинами объезжали окрестности, выбирая место для главного сражения.
Да, хотя меня по-прежнему страшил гнев Четырех, сурово каравших клятвопреступников, я вступил в войну. Лоннансклех и Дайре Мак-Дегайд оказались правы: в такие времена третьей стороны нет и быть не может. Впрочем, у меня имелись еще две причины поступить именно так. Перед отъездом Лаурика и Фрэнка я имел еще один долгий разговор с Мудрым, в конце которого он приказал собрать всё население Темры и торжественно объявил: властью, данной ему Четырьмя, он освобождает меня от исполнения клятвы, поскольку первым нарушил ее Ард-Ри, и главное сейчас – защита Предела. Не скрою, почти все мои воины встретили этот поступок с небывалым облегчением, и над крепостью долго гремели восхваления Всеблагим и Их Устам. Впрочем, вторая причина была для меня куда более весомой.
Я уговаривал его не вступать в этот бой. Я убеждал, что нет урона для его чести, если он останется в крепости. Я напоминал, что хотя годы и обошлись с ним благосклонно, он уже давно не мальчик. Я твердил, что в случае моей смерти у народа останется законный правитель, который соберет новую рать и отомстит за меня. Я говорил, говорил, говорил, а он лишь слушал не перебивая, не возразив ни единым словом. Когда я наконец замолчал, он улыбнулся, разгладил усы и произнес: «Нет большей награды для отца, чем воспитать достойного сына. И если мне суждено погибнуть, то я предпочел бы встретить смерть, стоя с тобой плечом к плечу». Я не имел права запретить ему. А если бы и имел, то вряд ли воспользовался бы им.
Мы действительно долгое время бились плечом к плечу, и один вид Кернана Калада, отринувшего годы и разящего врагов как молния, вливал в наших воинов новые силы. А потом водоворот битвы разбросал нас в разные стороны, и встретиться снова нам довелось лишь на следующий день.
Я нашел его сам. Покрытый десятком глубоких ран, так и не разжав пальцев на рукояти иззубренного сломанного меча, он лежал под тушей мертвого коня, всем своим весом раздавившего ему грудь. И на губах старого Кернана Калада, умершего именно так, как он мечтал – в бою, лицом к лицу с врагом, – навеки застыла улыбка. Прощай, отец! Ты уже далеко, на золотых Островах Вечной Юности, тебе больше не о чем беспокоиться. А твоему сыну надо учиться жить без тебя и ненавидеть. И если первое очень тяжело, но всё же возможно, то со вторым – прости, отец! – выходило не слишком хорошо. Несмотря на священный долг кровной мести, я не испытывал ненависти. Ни к эоратцам, забравшим жизнь Кернана Калада, ни к Ард-Ри Мак-Сильвесту, развязавшему эту бессмысленную войну, ни к неведомому мне врагу – бывшему Мудрому Северного Предела по имени Серебряная Маска, направлявшему руку Луатлава. Могучий Трен Мак-Нейл, великий воитель, жнец битвы, делатель вдов – я впервые думал о близкой войне – величайшей войне Предела, если верить Лаурику, – и не испытывал ничего, кроме усталости и апатии. Нет, я делал всё, что от меня ждали, я готов был вести моих бойцов вперед, сражаться и убивать, но когда я стоял на поле боя над телом отца, что-то внутри меня дало трещину. И из трещины этой, как из кувшина, медленно, по капле, утекало нечто очень важное. Я страшился себя, такого, каким становился, потому что это слишком напоминало Фрэнка… нет, Алого Меча. В последнее время я всё чаще ловил себя на мысли, что внутри пришельца из Северного Предела скрываются как бы двое: мой друг и телохранитель Фрэнк и холодный, безжалостный убийца Дарэг Клив. Который не испытывает ни сожалений, ни радости от дела рук своих, с одинаковым равнодушием и мастерством, унаследованными от многих предшествующих поколений, врубается топором в березовый ствол и человеческую грудь. А еще я почему-то думал о том, похожи ли на Фрэнка все прочие жители его Родины? «Выбрал Предел Северный битву…» – так, кажется, говорилось в легендах? И тот ли это был выбор, от которого впоследствии можно было бы отказаться?…
Когда отгремела тризна по павшим, когда упокоились они – все: и враги, и друзья, как бы ни возражал Мак-Аррайд, – под одним высоким курганом, и Темру-на-Форайре накрыла ночь, я лежал в своих покоях, тупо уставившись в потолочную балку. Битва и последовавшие за ней три дня измотали меня до предела, но сон почему-то обходил стороной правителя Трена. Не помогало даже хмельное. Всё тело ломило, в ушах стоял какой-то гул, воздух в комнате казался душным, влажным и тяжелым, как болотный туман. И вот когда я уже совсем было решил одеться и выйти из дома на улицу, полог откинулся и в комнату шагнула Майра.
– Ты не спишь, господин мой Трен?
– Как видишь.
Не спрашивая разрешения, девушка выскользнула из платья и забралась ко мне под шкуры.
– У меня нет ни сил, ни желания для любви, красавица.
– Я знаю, – тихо произнесла она. – И, наверное, пришла сегодня к тебе именно поэтому. Ляг на живот.
Когда я подчинился, Майра принялась разминать мои напряженные мышцы. Ломота бежала прочь от прикосновений ее сильных, но чутких пальцев, по всему телу растекалось живительное тепло. Я не смог сдержать блаженного вздоха и затылком почувствовал, что девушка услышала его и улыбнулась.
Закончив, Майра поднялась, чтобы уйти, но я поймал ее за руку.
– Останься.
И неизвестно почему добавил:
– Пожалуйста…
Мы лежали, обнявшись. Голова девушки покоилась у меня на груди, я перебирал ее густые, мягкие волосы и рассказывал. О своем детстве, о волкодаве, подаренном мне отцом, о своей первой охоте, о первом посещении дома Мудрого, о Фрэнке и своих страхах.
– Он хороший человек, – прошептала Майра. – Просто другой. И ты совсем не похож на него. Всё ваше сходство в том, что вы оба – великие воители, оба способны обжечь, как лед и огонь. Но огонь, горящий в тебе, может не только жечь, но и согревать своим теплом, а он… ему намного тяжелее, чем тебе.
– Тяжелее? Ох, женщина, ты и сказала! Я не помню, когда последний раз делал что-то просто потому, что мне этого захотелось. У меня нет свободной минуты, голова пухнет от забот, я ответственен за сотни людей, я – правитель на пороге войны, наконец, я только что потерял отца…
– Вот видишь, – прервала меня она, – ты сам только что сказал. У тебя нет времени на тоску и отчаяние, дурные мысли и даже скорбь. Ты постоянно в делах, тебя окружает столько людей, которые ждут от тебя помощи и поддержки, верят в тебя… любят тебя. А он всё время один, всё время чувствует себя изгоем, в котором все видят лишь непобедимого воителя, Алого Меча, гибкого и прочного, как его железная рубашка. Нужного лишь для того, чтобы убивать тех, на кого ему укажут. Ты говоришь, что потерял отца. Это так, и все в Темре-на-Форайре искренне скорбят по славному Кернану Каладу. Твой отец был великим вождем и мудрым правителем, память о нем не умрет в народе. А Фрэнк – что ему терять, кроме жизни? Какую память после себя он оставит – имена сраженных им соперников?…
Майра замолчала; молчал и я, потрясенный ее мудростью и собственной слепотой. Молчал и сам не заметил, как уснул.
Когда я проснулся девушка, уже одетая, сидела рядом с ложем и смотрела на меня.
– Сладко ли тебе спалось, господин мой? – с улыбкой спросила она.
– О да! Уж и не помню, когда я в последний раз так хорошо спал, – честно ответил я, вставая. Голова моя была на диво ясна, тело переполняла сила.
– Ты, наверное, напустила на меня какие-то чары, – сказал я Майре, протягивавшей мне воду для умывания и полотенце.
– Наверное, – ответила она. – Этими чарами от начала начал Четыре наделили женщин, ведь Они тоже – женщины… Ты хочешь есть?
Я прислушался к своим ощущениям и понял, что умираю с голода. Верно растолковав отразившиеся на моем лице эмоции, Майра негромко рассмеялась и чуть подтолкнула меня к столу, уставленному блюдами и кувшинами.
– Долго я спал? – спросил я, вгрызаясь в бычью лопатку.
– Солнце уже прошло полпути на запад.
– О Всеблагие! – Я поперхнулся и закашлялся. – Должно быть, меня искала уйма народа?
– Да, человек десять, включая правителя Илбрека. Я всех отослала, сказав, что ты приказал не беспокоить тебя. – Нет, эта женщина не переставала меня изумлять.
– И что, Мак-Аррайд тебя послушал?
– Не сразу. Сначала он начал кричать и ругаться, говорил, что вы хотели с утра устраивать какой-то совет, но я ответила, что на этом совете от тебя всё равно было бы немного толку, потому что ты всю ночь не спал.
– А он?
– Расхохотался, ущипнул меня за грудь и сказал, что в войско Темры нужно набирать местных женщин, раз после ночи со мной сам могучий Трен Броэнах валяется без сил, а меня хватает еще и на то, чтобы охранять его покой. Но он очень просил сообщить, когда ты проснешься.
Майра замолчала и вызывающе вскинула голову:
– Прости меня, господин мой, за этот обман и мое самовольство. Я с радостью приму любое наказание, которое тебе будет угодно на меня наложить.
Представив себе этот разговор и лицо удаляющегося ни с чем Илбрека, я не смог больше сдерживаться: вскочил, прижал к себе эту удивительную женщину и, как мог более грозно, пообещал:
– Накажу! Ох, как я тебя накажу!
В тот же день я объявил о нашей скорой свадьбе. А на закате солнца в крепость вернулись Фрэнк и Лаурик.

Всё население Темры высыпало на улицу. Воины, старики, женщины, дети столпились у ворот крепости, не доходя нескольких шагов до которых остановились двое. И подумалось мне, глядя на них: трудно даже представить себе более странную, нереальную, несоответствующую друг другу пару.
Слева стоял он, величественной неприступностью напоминая одну из тех гор-исполинов, что отмечают границу владений Илбрека. Холодом нетающих льдов дышало его лицо, в роскошные одежды, с которыми они будто поделились своей ослепительной белизной, был облачен он, спина его была подобна гордой, рвущейся в небо сосне, глаза его поражали какой-то совершенной, нездешней строгостью, мудростью, силой. Заботой о всём и каждом. Могучие – впору воину – руки его легко, как пушинку, держали хрупкое тело девушки, прижимая его к груди. Таким пришел он к нам – Лаурик Искусный, Уста Четырех, Мудрый Западного Предела. И глядя на него, я знал: не только у меня – у всех и каждого возникло желание опуститься на колени в благоговении замереть, склонив голову.
Справа стоял он, уставший, измотанный донельзя, держащийся на ногах только из привычки и упрямой гордости. Черные одежды его, к которым все в Темре уже успели привыкнуть, были изорваны и покрыты коркой из засохшей крови пополам с грязью и пеплом, и точно такая же корка жуткой маской лежала на его лице. С левого плеча его свисал большой кожаный мешок, из которого почему-то торчали ветвистые оленьи рога. Свисал тяжело, заставлял сутулиться, тянул к земле. Мой друг и телохранитель, совсем недавно выглядевший немного моложе меня, ныне казался на десять зим старше. Таким он пришел к нам – Фрэнк из Алого Братства, величайший воитель, прозванный Алым Мечом. И глядя на него, я знал: не только у меня – у всех и каждого тут возникало желание повернуться, бежать, закрыть лицо руками – лишь бы не смотреть ему в глаза. Глаза, в которых коркой мартовского льда застыла мутная, обреченная тоска. Тоска, которую я всего несколько лун назад видел на охоте, стоя над загнанным, умирающим, проигравшим свою главную битву красавцем-оленем.
Двое пришедших смотрели на нас, мы смотрели на них. Сгустилась, нависла над Темрой-на-Форайре тишина. И неожиданно ее словно острый клинок распорол громкий, испуганный плач ребенка откуда-то из задних рядов. И этот звук словно вернул людей к жизни. Они одновременно заговорили, замахали руками, кто-то даже выкрикнул запоздалую здравицу, но восклицание тут же потонуло во всеобщем гаме. Десятки рук потянулись к пришедшим, протягивая чаши с питьем и воду для умывания, предлагавшие освободить от ноши, просто хотевшие на миг прикоснуться.
– Тихо!
Голос Мудрого – как всегда негромкий, уравновешенный – невозможно было расслышать. И тем не менее не было сейчас такого человека, у которого он не зазвучал бы прямо в голове. Как уходящая с отливом волна, шум откатился куда-то назад, заметался глупой, шкодливой собачонкой в ожидании неминуемого наказания и сошел на нет.
– Пусть Трен Мак-Нейл и Илбрек Мак-Аррайд выйдут вперед! – приказал Лаурик, и я почувствовал, как человеческая стена буквально выдавливает меня из себя, чтобы вновь сомкнуться за моей спиной. Рядом очутился Илбрек, и по его лицу я понял: Черный Орел Севера сейчас с удовольствием расправил бы крылья и очутился подальше отсюда.
Интересно, а у меня сейчас какое лицо? 
Сзади – люди. Спереди – люди. Со всех сторон – люди. Замершие. Не дыша смотрящие в центр образовавшегося круга. Туда, где друг напротив друга, на расстоянии вытянутой руки, стояли четверо мужчин.
– Жители Предела! – провозгласил Лаурик. – Три ночи назад я обещал, что Дарэг Клив, Посланец Четырех, исполнит то, что пожелали Всеблагие. Что до него не удавалось никому, и никому не удастся после него. Три ночи прошли, и вот стоим мы перед вами. Стоим, чтобы задать вопросы и получить ответы. И первым хочу я спросить тебя, славный Илбрек: узнаешь ли ты женщину, что держу я на руках?
– Д-да, – чуть заикаясь, провозгласил Лоннансклех. – Нетрудно сказать: то правительница Этайн.
«Этайн, Этайн! – пронеслось по рядам. – Певунья! Соловей Ардкерра!»
– Ты сказал, и свидетели твоих слов – те, кто стоит вокруг тебя, и Те, Кто всегда над тобой. Ныне предлагаю я тебе женщину эту как законный трофей, долю старшего полководца, и как символ справедливости и законности притязаний твоих на венец Ард-Ри Предела Мудрости! Нелегка эта ноша, и если не чувствуешь ты сил принять ее – откажись сейчас.
Илбрек молча шагнул вперед, протягивая руки, с трепетом принял тело Этайн и прижал к груди, словно не веря до конца в его реальность.
– Да будет так! Теперь я хочу спросить тебя, доблестный Трен: смог бы ты узнать Увенчанного Рогами, Властелина Лесов, хотя и не доводилось вам встречаться с ним?
– Нетрудно сказать, – машинально повторил я ответ Лоннансклеха. – Ведом всем плащ, за который получил он свое имя. Никто во всём Пределе, кроме самого Увенчанного, не мог бы носить его.
– Ты сказал, и свидетели твоих слов – те, кто стоит вокруг тебя, и Те, Кто всегда над тобой, – так же, как и я, повторил Мудрый. – Ныне передаю я тебе это как долю младшего полководца, как символ доблести твоей, что не осталась неотмеченной Четырьмя. Неспроста именно ты первым в Пределе встретил Их Посланника, назвал его другом, сражался с ним плечом к плечу. На тяжкий бой отправлен он был как твой воин, а значит, тебе принадлежит большая часть славы его!
Фрэнк снял с плеча мешок и молча протянул его мне. Я уже знал, что лежит в нем, я не хотел открывать его, но мне просто не оставили выбора. И я рванул за стягивающий горловину мешка шнурок так, что он лопнул и вытряхнул на землю плащ из шкуры гигантского оленя, увенчанный раскидистыми рогами, и отсеченную голову мужчины, завернутую в него. Тотчас же какой-то воин из моей дружины подхватил ее, насадил на свое копье и поднял высоко вверх, как знамя.
«Плащ! Рога! Увенчанный! Правитель изгоев!» – пронеслось по рядам.
– Велика была сила тех, кто лишен Благодати, – торжественно провозгласил Лаурик. – Много было их, гордых и сильных мужей, искусных в обращении с копьем и мечом, топором и пращей. Где они ныне? Где их вождь, что одним именем своим наводил ужас на храбрейших, одним видом своим лишал силы могучих? Нетрудно сказать! Один, вооруженный клинком и благословением Пославших его, пришел в лагерь, затерянный среди темных лесов и бездонных болот, неустрашимый воитель Дарэг Клив. Вот он, стоит перед вами ныне – герой, чье имя переживет века, воитель, несравненный в былом и грядущем. Тот, о ком и тысячи лет спустя будут петь сладкоголосые барды!
Мудрый говорил и говорил. Сначала про спасенную Этайн, вырванную из лап Увенчанного, исцеленную Силой, что лишь часть от Истинной Силы, но потерявшую память, потом, кажется, про грядущее сражение: через пять-шесть ночей рати Ард-Ри должны пересечь границу моих владений; поддержка и защита Всеблагих обеспечены всем, кто выйдет на бой с Сильвестом, поправшим законы людские и божественные – я не вслушивался. Я смотрел в глаза великого героя. Наполненные болью глаза Фрэнка, в котором сейчас не было ничего от легенды. Смотрел, хотя больше всего на свете хотел бы отвести взгляд. Смотрел, потому что только так сейчас мог хоть чуть-чуть облегчить ту ношу, которая пригибала его к земле. И еще потому, что в ушах моих торжествующие, чеканные фразы Лаурика без труда вытеснил тихий голос моей Майры.
«…что ему терять, кроме жизни? Какую память после себя он оставит – имена сраженных им соперников?…»
За холмами умирал день, забрызгав всё вокруг кровавым багрянцем. Белоснежные одежды Лаурика всё отчетливее отливали алыми сполохами, и в мозгу моем подбитой птицей билось: «А ведь он всех нас готовит к бойне! И победителей в ней не будет…» Кругом гремели здравицы и боевые кличи, исполненные ярости и негодования на святотатцев и преступников, а мы двое по-прежнему стояли на расстоянии вытянутой руки, прикипев друг к другу взглядами.
И становился теплее лед. И остывал огонь.
Взлетали к небу мечи и копья, желавшие сейчас лишь одного – скорее погрузиться в плоть врага. Взлетали и тоже окрашивались закатом, словно кто-то обещал воинам: «Надейтесь, ждите, и вам воздастся». Но давали ли это обещание Те, к Кому сейчас были обращены сотни и тысячи сердец?
«Я прав?» – молча спрашивал я у Фрэнка.
«Ты прав», – молча отвечал мне он.
«Ты знаешь, что делать дальше?»
«Нет…»

Герб. Воин

Спросите у любого почтенного, убеленного сединами старца, что превыше всего ценится в мужчине Западного Предела? Скорее всего он окинет вас испытывающим взглядом и скажет, что не только в нашем, благословенном Четырьмя Пределе, но и в любом другом, мужчину отличают воинское искусство и готовность встать на защиту того, кто в этой защите нуждается. А для мужчины Предела Мудрости сразу же после искусства воинского стоит от века искусство хвастаться. Подождите, не спешите уходить! Помолчав, старец степенно огладит свою белоснежную бороду и вполголоса добавит: лишь одним не след похваляться тебе, будь ты хоть Ард-Ри, хоть нищий – собственной удачей, а лучше всего и вовсе не говорить о ней вслух. Удача – прямое следствие того, что Всеблагие – да не оставят Они нас до нашего смертного часа! – благоволят человеку. И глупец, который, не понимая всей ценности врученного ему дара, звонит о нем своим пустым языком при всяком удобном случае, рискует однажды проснуться и понять: удача покинула его навсегда. Утекла, просочилась тонкой струйкой дыма между пальцев. И как не дано человеку поймать дым, так не дано ему вернуть то, что он однажды утратил.
Я слышал об этом не раз. И всё же, и всё же…
Я не стану сейчас описывать всю свою жизнь, потому что это долго и не слишком интересно. Не стану напоминать о поединке с Сиге Мак-Аррайдом и о том, что случилось после него, хотя только чудом сохранил жизнь в первом случае и едва не стал изгнанником во втором. Ни слова не скажу о своем путешествии в лесной край и поединке с Мог Луйном, что я бессчетное количество раз мог сгинуть в дороге, а со Слугой Копья мне было не справиться ни тогда, ни потом. Промолчу о жутких пытках, которых подвергли меня из-за предательства Ниам, об Ингене и ночи безумия, в которую почти все лесные братья были перебиты одним-единственным человеком, о самозванце под ликом Лаурика и украденной у него силе. Всеблагие свидетели – я бесконечно далек от мысли похваляться, но всё же скажу: будь на моем месте любой другой человек, он умер бы уже дюжину раз. Если вы можете поспорить со мной – спорьте.
Исцеленный, напоенный неведомой силой до кончиков волос, с лучшим оружием и пищей, которые только нашлись в лагере, я вышел за никем не охраняемые ворота и ступил на лесную тропу. Спросите меня, помнил ли я тайные тропы, которыми Мог Луйн привел меня сюда, и я отвечу вам: не трудно сказать.
Нет.
Нет, нет и нет!
И случилось это вовсе не потому, что я, Бранн Мак-Сильвест, урожденный Бранн Мак-Менд, родился и вырос в Ардкерре, крепости правителей Предела, среди холмов и полей, а в лесной край наведывался лишь поохотиться, да изредка, с отцом, – навестить Мудрого Лаурика. И не потому, что по дороге в лагерь Увенчанного думал о чем угодно, но только не о том, за какой куст орешника мы свернули, или сколько замшелых камней лежало в русле пересохшей невесть когда реки, по которому мы шли. Хотя – что уж скрывать – и то, и другое правда. Просто для того, чтобы с первого раза запомнить этот путь, недостаточно родиться и вырасти в лесу, недостаточно иметь самые зоркие в Пределе глаза и самую цепкую память.
Для этого нужно быть членом лесного братства или Мудрым.
И всё же я не медлил ни минуты, прежде чем зеленый шатер заповедной дубравы вновь сомкнулся над моей головой. Я не вспоминал о том, что лесной край велик настолько, что можно бродить в нем год и не наступить дважды на одно и то же место. Не задумывался о том, сколько людей сгинули навсегда в бездонных седых болотах, попали в желудки к волкам, медведям и рысям, были раздавлены внезапно упавшим деревом, случайно сломав ногу, медленно умирали от голода. Не размышлял о том, что хотя большинство воинов Увенчанного нашли смерть вместе со своим господином, в лесу могут оставаться сторожевые отряды наподобие того, что остановил меня так недавно и так давно. Я просто шел вперед, вручив свою жизнь Четырем и надеясь на удачу. На удачу, которая ни разу меня не подводила. Которая не подвела и на этот раз.
Я шел, не особенно глядя по сторонам и не прислушиваясь больше обычного. И неожиданно прыгнул головой вперед, как пловец с обрыва в глубокую реку, попутно больно ободрав руку о ветку рябины. За целых два удара сердца до того, как посланное сильной, тренированной рукой копье прибило бы меня к ее стволу.
Схватка была быстрой и жестокой: и им, и мне – всем нам было наплевать на собственную жизнь. Но даже мастерство и сила двух Лишенных Благодати оказались бессильны против волшебной мощи, бурлившей в моих венах. И когда первый из нападавших рухнул с разрубленной головой, пропитывая кровью седой болотный мох, когда я выбил у второго меч и, отбросив собственный, прыгнул на него с голыми руками, когда надавил на его грудь коленом и занес для удара кинжал, мне вновь повезло. Не убирая лезвия от горла поверженного врага, я поставил перед ним выбор: жизнь или долгая, мучительная смерть. Заглянув в мои глаза, свирепый воин, проклятый изгой, не боящийся никого и ничего, тут же сделал свой выбор.
И вновь, как когда-то с Мог Луйном, мы мчались сквозь лес, но на этот раз обратившись лицом к восходу. Мой пленник держал слово: вел меня самой короткой дорогой, без жалоб и просьб сбавить скорость. Он ел тогда, когда я протягивал ему пищу, отдыхал тогда, когда я останавливался, и хотя он был вооружен, я без страха ложился спать у ночного костра. Слухи оказались правдивыми: поклявшись Судьбой, Лишенный Благодати скорее бросился бы на собственный меч, чем изменил клятве.
Четыре ночи пролетели как один день, и мы вышли к небольшому, не более чем на два десятка домов, селению. Тут жили охотники, лесорубы и бортники, нередко торговавшие с воинами Увенчанного тем, что те не могли добыть самостоятельно. Но главное – тут были лошади.
Мой проводник честно выполнил наш уговор. Я подтвердил, что его долг уплачен сполна и повернулся к нему спиной. И даже успел сделать целых четыре шага, прежде чем он бросился на меня, занося оружие для удара. Как и четыре ночи назад, он сделал свой выбор, и я принял его, без гнева и сожаления. Я просто крутанулся на пятке, выбрасывая вперед руку, и длинное лезвие вышло у воина из спины. А потом я одним резким движением высвободил меч из разом обмякшего тела умирающего и зашагал к воротам поселка. И ни разу не обернулся.
За частокол меня, как ни странно, пустили. Правда, дошел я только до главной площади. Все взрослые мужчины, бывшие в тот момент в поселке – порядка трех десятков хмурых лесовиков, – заключили меня в сверкающее кольцо копейных наконечников.
– Я – Бранн Мак-Сильвест, воин и родственник Ард-Ри Коранна Луатлава! – громко провозгласил я. – Мне нужен самый быстрый и выносливый конь, который у вас есть.
– Конь – это дорогое удовольствие, Бранн Мак-Сильвест, – хмыкнул какой-то коренастый бородач, показав наполовину сколотый передний зуб. – И очень дорогое в здешних лесах. Чем ты можешь заплатить за него?
– Если Всеблагим будет угодно и я доберусь до моего господина, то клянусь Их именем: вы получите десять коней или их стоимость золотом и товарами!
– Если доберешься. Но ведь можешь и не добраться, и тогда мы напрасно потеряем коня… А что будет, если мы не дадим тебе то, что ты просишь?
При этих словах кольцо копий вокруг меня ощутимо сузилось. Я поднял опущенный было меч и обнажил левой рукой кинжал.
– Тогда я попробую взять это сам!
– Ты один, – хмыкнул Сколотый Зуб, непроизвольно делая шаг назад.
– Верно. И мне нечего терять.
Через полчаса я уже несся по указанной бородачом дороге. Подо мной был злобный каурый трехлетка – самый лучший в селении конь, о седло бился мешок с только что испеченными лепешками, большой деревянной флягой пива и копченым окороком. И еще две ночи сумасшедшей гонки, смазанная картинка лесов и полей, холмов и оврагов, ветер, выдавливающий из глаз слезы и бессильно завывающий за спиной, отчаявшись нас догнать. Мы неслись вперед, два сердца стучали в унисон, и Четыре мне свидетели: если бы я мог отдать каурому собственные ноги, чтобы только ускорить его бег и увеличить его силы – я сделал бы это, не раздумывая.
На третье утро конь рухнул на всем скаку, едва не раздавив меня. Но мне в очередной раз повезло: я вовремя выпустил из рук повод и отделался лишь ушибом. Сняв с загнанного скакуна мешок, в котором почти не убавилось еды, я пристроил его на плече и побежал. Вперед, только вперед.
Когда закатное солнце заскреблось о макушки елей, я услышал далекий топот и нестройный гул.
Еще через несколько часов я стоял перед господином моим, Коранном Мак-Сильвестом.

Мы сидели в походном шатре. Вдвоем, друг напротив друга. Пили обжигающе безвкусное пиво, передавая друг другу мех, как старые товарищи, прошедшие вместе не одну битву и выпившие на пиру не одну чашу. Странно, но, несмотря на то, что я долгое время жил с ним бок о бок, я только сейчас стал понимать его, чувствовать по-настоящему. Друг отца; великий воитель; потомок славнейшего в Пределе рода; Ард-Ри, осененный высшей властью; всесильный судья; старший родственник – словно маски спадали с его лица одна за другой, как падают с дерева осенью листья: сначала робко, нерешительно, точно стыдясь чего-то, потом всё гуще, чаще, будто наверстывая упущенное. Стремительно обнажая ветви. А что с ними, ветвями, будет потом – вновь зазеленеют по весне, или высохнут, почернеют, упадут?…
Передо мной в ту ночь сидел просто мужчина. Поседевший, бесконечно уставший, измотанный, опустошенный. Потерявший слишком многое и ничего не получивший взамен. Хватающийся за войну из последних сил, просто во имя того, что она без остатка поглощает время и силы. Не дает расслабиться. Замереть. Погрузиться в стоячее болото тоски и отчаяния и кануть в нем навсегда.
Очень хотелось сказать ему что-то обнадеживающее, утешить и ободрить. Но нет. Я, Бранн Мак-Сильвест, воин и родственник Ард-Ри, сын его побратима, стремился к господину своему, чтобы сообщить ему совсем нерадостные известия.
Он слушал молча. За всё время, пока я сбивчиво и бессвязно, перескакивая с одного на другое, забегая вперед и возвращаясь обратно, рассказывал всё, что произошло с момента нашего расставания, он не произнес ни слова.
Когда же я наконец закончил и надолго припал пересохшими губами к меху, он впервые нарушил молчание:
– И ты хочешь, чтобы я поверил во всё это?
Голос без каких-либо эмоций, словно принадлежащий мертвецу, на корню пресек мое желание возмутиться и начать клясться, что всё до последнего слова, сказанное мною сегодня, – правда, только правда и ничего, кроме правды. Он был проницательный человек, Коранн Мак-Сильвест, Ард-Ри Предела Мудрости. Он мог отличить правду от лжи и ложь от хмельного видения. Вопрос, невольно сорвавшийся с его губ, был безмолвным криком отчаяния.
– Нет, – также тихо ответил я. – Видят Всеблагие, больше всего сейчас я хочу, чтобы ты сказал, что всё это – пьяный бред или страшный сон.
– Сон, который снится одновременно многим? – грустно усмехнулся он. Я придвинулся поближе, взял его за руку.
– Выслушай меня, Луатлав. Раньше, когда душа моя была в смятении, когда требовался совет или поддержка, я шел к отцу или брату, зная, что обязательно найду их. Теперь оба они мертвы, и мне не к кому обратиться. И у тебя, мой родич и господин, тоже не осталось никого. Мы похожи в этом… и не только в этом. Я чувствую – нет! – знаю: только вдвоем сейчас сможем мы разобраться во всём происходящем. Или хотя бы попытаться разобраться. Только вдвоем.
Сильные пальцы до боли сдавили мое запястье, оставляя на коже синие отпечатки. Горящий взгляд встретился с моим взглядом. Встретился, схлестнулся, переплелся хитрым, запутанным узлом. А потом пальцы Ард-Ри разжались. Я машинально потер руку, еще хранящую память об их хватке.
– О Всеблагие! Что же я за правитель, если юноша, сын моего друга, видит то, чего не вижу я, говорит вслух то, о чем я боюсь помыслить?! Первым предлагает мне помощь…
– Есть четыре типа людей, – неожиданно всплыли в моей памяти слова отца. – Дай другому совет, и ты тут же увидишь, кто перед тобой. Дурак вовсе не станет тебя слушать. Трус поступит так, как ты скажешь. Гордец выслушает и сделает по-своему независимо от того, что услышит. Как поступит мудрец?
– Нетрудно сказать: он выслушает и поступит так, как должно, – ответил Ард-Ри. – Ты прав, Бранн, достойный сын мудрого Гуайре Менда. Я долго слушал тебя, послушай же теперь ты меня. Не в добрый час увидел я впервые Этайн Певунью, дочь Ард-Ри Меновига, моего родного дяди…

Не в добрый час увидел я впервые Этайн Певунью, дочь Ард-Ри Меновига, моего родного дяди. Увидел и полюбил раз и навсегда. Забыл об узах родства, связывавших нас, о том, что оба мы – две ветви, растущие из ствола одного древа. Многие говорили об этом, но разве мог я тогда услышать их? Ведь мне было тогда еще меньше лет, чем тебе сейчас. Да и испытаний, закаливших тебя, на мою долю не выпало, хотя я и жаждал их всей душой. О да, я мечтал о подвигах и славе, о хмельном, кровавом угаре битвы и отсеченных головах могучих врагов, бьющихся о борта моей колесницы. Клянусь Всеблагими, оглядываясь назад, я вижу глупого, дерзкого жеребенка, скачущего по степям, встающего на дыбы и громким ржанием бросающему вызов солнцу!
А еще я мечтал тогда, что когда-нибудь настанет день, и любой человек в Пределе, глядя мне вслед, скажет: «Вот идет Сильвест, потомок Сильвеста Кеда. Тот, кто возродил славу былых времен, стал вровень с величайшими мужами прошлого».
Наверное, это насмешка судьбы, но единственное, о чем я не мечтал тогда, это венец Ард-Ри. Не улыбайся, Бранн, не улыбайся. Я скажу больше: предложи мне его тогда – я бы с негодованием отверг бы этот символ верховной власти, связывающий по рукам и ногам, налагающий ответственность за многое, слишком многое…
Моя мать умерла родами. Отец, странный человек, которого не должно было быть, погиб на охоте. Говорили, что его зарезал раненый вепрь. Впрочем, слышал я и то, что раны на груди Эохайда, когда его принесли из леса, больше напоминали следы от острого копья. Говорили даже, что копье то отковали в Ардкерре и послали в цель по повелению Ард-Ри Меновига. Говорили, что до самой смерти отца он боялся, что муж сестры, Сильвест Второй, решит, что имеет больше прав на верховную власть в Пределе, чем он, Меновиг Мак-Дегайд. И многие поддержали бы его, случись так. Так говорили, и, быть может, это правда.
Как бы там ни было, но сразу же после смерти отца меня отдали на воспитание на родину дяди, в семью правителя Сенхана, будущего отца Ронана Нехта. Там я познакомился с юношей по имени Гуайре.
Старше меня на двенадцать зим, он тоже рано осиротел. Не отличавшийся особенной красотой и силой, он ловчее прочих удил рыбу, ставил самые хитроумные силки, мудростью и красотой речей превосходил зрелых мужей, а его искусству управлять колесницей завидовали даже воины Эората. Не знаю почему, но я понравился Гуайре. Мы почти не расставались, и я многому у него научился.
Я воспитывался в Эорате до шестнадцати зим, и, клянусь Всеблагими, это было славное время! Должно быть, лучшее время в моей жизни. Но вот настала весна, и Ард-Ри Меновиг призвал меня в Ардкерр, чтобы в числе прочих юношей наречь на Кнок Ан Ар воином Предела и мужчиной. Разумеется, мой друг Гуайре поехал со мной.
Мы мчались по весенней степи ураганом; казалось, что колесница, запряженная лучшими эоратскими скакунами, летит, не касаясь колесами земли. А мы смеялись и кричали, распевали воинственные песни и вызывали на бой весь свет. Даже тихому и спокойному в любое другое время Гуайре, казалось, передалась часть моего задора.
Тот день стоит перед моими глазами настолько явно, будто он был вчера. Гуайре остановил колесницу прямо у широко раскрытых ворот Ардкерра, в которых уже стоял сам Ард-Ри и его жена, моя тетя, встречающие племянника. А я стоял, вцепившись в борта, не в силах разжать пальцы. Застывший. Окаменевший. Всем своим существом впитывая негромкую песню, что лилась мне навстречу из окна Грианнана.
Кругом шли по своим делам люди, играли дети, с лаем проносились куда-то собаки, где-то рядом звенел молот в умелых руках кузнеца, но для меня во всём Пределе не было в тот момент других звуков.
Песня кончилась, а я всё стоял, завороженный, глядя, как на крыльцо выходит девушка, почти девочка, тонкая и стройная, как березка. И в тишине прозвучали слова Меновига: «Добро пожаловать домой, Коранн. Знакомься, это моя дочь, Этайн».
Этайн…
Сердце, зажатое в маленьком кулачке. Я прожил в Ардкерре девять зим. Никому не известный мальчишка постепенно превращался в мужчину. Взрослела и моя двоюродная сестра, день ото дня становясь всё краше. Мы быстро подружились с ней, и эту робкую, застенчивую дружбу я не променял бы на сокровища всех Четырех Пределов.
Гуайре было проще – уже через три зимы он женился, жена родила ему сына, потом второго… А я день ото дня всё больше терял покой и не знал, проклинать или боготворить ту, что никогда не станет моей. Я смотрел на нее и с ужасом понимал: пройдет совсем немного времени, и настанет срок. И соберутся в Ардкерре на Празднике Быка славнейшие мужи Предела, чтобы решить, кто станет новым Ард-Ри.
И кому достанется моя Этайн. 
Я знал, она будет верной женой любому, кого бы Четыре ни предрекли ей в мужья. Будет ли она любить его? Какая разница! Она, как и я, потомок Сильвеста Кеда, была зачата и рождена для того, чтобы однажды перешагнуть через любовь. Через себя. Как поступали до нее восемь поколений гордых и прекрасных женщин. Быть может, они, безропотные фигуры на доске в фидхелл, которой развлекались мужчины, тоже любили кого-то другого. Быть может, сердце их кровоточило так же, как и мое, когда кто-то делал за них самый главный выбор в их жизни. Но когда долг обнажает свой сверкающий клинок, любовь должна безропотно встать на колени и подставить шею под удар. Во имя благополучия Предела. Я знал всё это, как знал и то, что вряд ли смогу жить после того, как мою Этайн отдадут другому.
Девять зим, изо дня в день сжигаемый огнем, пылающим в груди. Мужчина превратился в воина. Девять зим рвущийся прочь: под мечи и копья врагов, с посольскими поручениями, с торговыми караванами. И раз за разом возвращающийся назад, влекомый на аркане негромкой песни и быстрого взгляда из-под опущенных ресниц.
Не помню, как и когда мне впервые пришла в голову эта мысль. Когда я поделился ею с Гуайре, мой друг долго смотрел на меня и молчал. Совсем как ты сейчас. У тебя его взгляд, Бранн.
– Ты замыслил невозможное, Коранн, – наконец сказал он.
– Невозможное?! Разве не гласит закон, что любой мужчина может быть избран Ард-Ри? Не важно, какого он рода! Для всех претендентов главная цель – венец верховного правителя, а Этайн – лишь обязательный довесок к нему. У них нет выбора: девять поколений свадьба следовала за избранием Ард-Ри, как необходимое завершение ритуала, символ единения с землей Предела. Лишь встав наутро с брачного ложа, новый правитель оказывается полностью в своем праве. Гуайре, мне не нужен венец, и Всеблагие в том свидетели. Но если для того, чтобы получить желанную женщину, мне придется взять его в довесок – клянусь жизнью, я пойду на это!
– Ты замыслил невозможное, – вновь повторил Гуайре, и я едва сдержался, чтобы не ударить своего друга. Сжигаемый гневом, я резко развернулся, чтобы уйти. Его голос настиг меня у выхода:
– Когда едем, Луатлав?…
Мы носились по Пределу три зимы. Ввязывались во все возможные дрязги между правителями. Выслеживали медведей-людоедов в лесах и разбойников в поймах рек. После одной такой охоты Гуайре получил свою знаменитую рану копьем и не менее знаменитое прозвище. В тот день мы не должны были выжить – и всё-таки выжили, на радость или на беду, смешав кровь свою на поле боя.
Мало-помалу, по Пределу загремела слава о потомке величайшего Ард-Ри в истории, всё чаще и чаще называемом просто Сильвестом. Удачливом человеке. Непобедимом воителе. Щедром дарителе. Мудром дипломате. Страстном любовнике. Обо мне говорили, мной восхищались, меня воспевали – прежняя мечта осуществилась. Но теперь она потускнела и стерлась, как старая монета, некогда так ярко блестевшая на солнце. И даже звон ее – радостный, беззаботный, чистый звон – стал глухим и мертвым.
Воин превратился в героя.
Однажды поздней осенью, когда мы заночевали в степи, ко мне явился во сне Лаурик Мудрый.
– Воин! – обратился он ко мне. – Сознаешь ли ты, что ты задумал?
– Разве не Четыре дали человеку способность любить? – дерзко ответил я. – Неужто теперь Их Уста откажут мне в этом праве?
– Твоя любовь может стать пожаром, который сожжет Предел дотла.
– Пускай! Ибо Предел, в котором всё расписано заранее, в котором человек – ничто, камешек, – недостоин существовать!
– Замолчи, дерзкий! Бойся Высшего гнева! – грозно нахмурился Лаурик, топнув ногой. Я расхохотался, глядя ему в лицо, и Мудрый отступил. Он понял, что в его власти убить меня, но не запугать.
– Меновиг всё равно не даст согласия на этот брак. Он склоняется к Илбреку Мак-Аррайду, и я тоже одобряю этот выбор.
– Не один Меновиг решает, кому передать венец. Я неплохо потрудился за это время.
– Знаю, знаю. Величайший герой Коранн Луатлав, прямой потомок Сильвеста Кеда… Уже слышны голоса молодых дураков, призывающих возложить на тебя венец, сочетать вас браком с Этайн, соединив разбитое некогда целое, и изменить навсегда закон престолонаследия.
– Так уж ли это глупо? Разве не потому закон таков, какой он есть, что мой великий предок не оставил наследников мужского пола? И потом, скажи мне, о Мудрый: о каком благополучии и процветании для Предела может думать Ард-Ри, если с каждым днем его правления близится срок, когда ему придется отказаться от всего в пользу другого?
– Не пытайся убедить меня в том, что ты не спишь ночей в думах о Пределе! – фыркнул Лаурик. – Спроси сам себя: во имя чего ты стал тем, кем ты стал? И что будет потом, если твой план осуществится? Ведь даже в этом случае вы не сможете целиком и полностью принадлежать друг другу. Вернее, она – сможет, а вот ты… Венец Предела – это не та вещь, которую можно забросить в дальний угол и забыть о ней. Это тяжкая ноша, Луатлав, ноша, пригибающая к земле даже самых сильных. Стоит ли женщина – сколь угодно прекрасная и желанная – того, чтобы взваливать на себя эту ношу? Не проклянешь ли ты потом эту любовь, не возненавидишь ли? Подумай хорошенько, воин, и если чувствуешь хоть малейшее сомнение – отступи. Отступи пока не поздно…
Я проснулся в смятенных чувствах и ничего не стал рассказывать Гуайре. Он же не настаивал, как и всегда, хотя прекрасно видел, что со мной творится что-то неладное.
– Мы возвращаемся в Ардкерр, – коротко приказал я. Нет, меня не страшили ни слова Мудрого, ни даже гнев Четырех. Но странный сон заставил меня задуматься еще об одном, о чем раньше я не помышлял.
Чем я отличаюсь для Этайн от всех тех, кто не прочь примерить венец Ард-Ри? 
Да, я любил ее всем сердцем, но какие чувства испытывала ко мне она? Быть может, я для нее не более чем друг и близкий родственник? Быть может, она совсем не против такого мужа, как Илбрек из рода Аррайд, Черный Орел Севера? Конечно, он намного старше ее – недавно схоронил жену, у него двое взрослых сыновей, – но кто знает?…
Одним словом, я хотел сразу же по приезде в Ардкерр поговорить с Этайн. Рассказать ей всё. Просить о праве бороться за нее.
Жизнь рассудила иначе.
Ардкерр встречал нас плачем. Этайн, моя Этайн, бледная и исхудавшая, бросилась ко мне и спрятала лицо у меня на груди.
– Мама… умерла… Отец… болен…
Ты знаешь, Бранн, болезнь, тем более та, что заканчивается смертью, – это кара Четырех. Суровая кара преступнику, для которого нет и не может быть прощения. А еще ты должен был слышать – Четыре покарали Меновига и его жену за то, что они воспротивились нашему браку. Но это ложь, Бранн! Моя тетя была одной из лучших женщин, которых я когда-либо знал. Добрая, заботливая, она очень привязалась ко мне, как к своему родному сыну. Не думаю, что она отвергла бы мои ухаживания за ее дочерью. А дядя… Да, у него было меньше поводов любить меня, особенно с недавних пор, когда люди всё чаще намекали, что воин Ард-Ри куда достойнее самого Ард-Ри, и негоже потомку Сильвеста склоняться перед потомком Дегайда. Да, он любил власть и не спешил расставаться с ней. Да, с большим удовольствием он отдал бы Этайн Илбреку или Ронану. Но даже если и так, то я не верю – не хочу верить! – что Те, которых я почитал всю жизнь, так страшно наказали человека только за то, что он ошибался.
Три дня и три ночи провел я у постели Меновига. Утром четвертого дня прибыл Лаурик. Он осмотрел больного, перевел взгляд на нас с Этайн, помолчал, а потом обронил в пустоту: «Всё в руках Четырех».
Эти слова ожгли меня, будто бичом. Вне себя от ярости и разочарования я вылетел из покоев и помчался на конюшню. Гуайре был там.
– Запрягай!
Как всегда, твой отец не задавал лишних вопросов. Не успело мое сердце удариться о ребра в сотый раз, как колесница была готова. Я вырвал из рук Гуайре бич и сам встал на место возницы.
– Не оставляй ее одну, – только и произнес я, прежде чем ожечь спины коней первым жестоким ударом.
Что было дальше, ты знаешь. Я добыл кабана, добыл именно так, как говорилось в легенде о Сильвесте и Лабрайде. И всё-таки не успел. Меновиг умер у меня на руках, перед смертью попросив прощения за всё и вручив Этайн. До Праздника Быка, до решения Мудрого и мужей Предела. Будто знал.
После смерти родителей Этайн была так слаба и подавлена, что мне пришлось брать устроение погребения и тризны в свои руки. Впрочем, это и так было моей обязанностью как старшего мужчины в роду. Но вот всё закончилось, и я с удивлением увидел, что за это время все жители Ардкерра стали воспринимать меня как своего нового господина. Потом навалились дела, и не успел я опомниться, как настало время отправляться к Лиа Мор. Настало время выбора.
Так я стал Ард-Ри и мужем Этайн. Казалось бы, я добился того, к чему стремился. Казалось бы, настало время мира и любви. Но червь сомнения навеки поселился в моей душе, отравляя радость и не давая спокойно спать по ночам. Я так и не успел до свадьбы спросить свою избранницу, любит ли она меня, а после свадьбы задавать подобный вопрос было глупо. А еще – страшно. Да, Бранн, ты не ослышался. Ард-Ри Коранн Мак-Сильвест, прозванный Луатлав, о храбрости которого поют по всему Пределу, на поверку оказался трусом. Я боялся услышать, что моя жена не любит меня, или, что еще страшнее, любит другого, боялся жить с этим знанием все отмеренные мне Всеблагими годы. Да и сама Этайн не давала ни малейшего повода усомниться в ее чувствах. А потом появился этот проклятый Илбрек с его наглыми ухаживаниями. Он жил здесь две луны, а я был так далеко… Конечно, твой отец убеждал меня, что все страхи напрасны, что я веду бой с собственной тенью, но…
Но не это разрывает мне сердце, Бранн. Я струсил дважды. И за второй трусостью последовало предательство…

Ард-Ри закрыл лицо руками и проговорил глухо, едва сдерживая рыдания:
– Я должен, должен был поговорить с ней прежде, чем мчаться и проверять услышанное! Я не сделал этого. «Она невиновна!» – кричала половина меня. «Торопись! – вторила ей вторая. – Ведь он Мудрый, Уста Четырех. Он не способен на ложь!» И я предал Этайн, женщину, которую любил… люблю до сих пор. Я позволил ревности взять над собой верх, позволил так легко уговорить себя… А потом она исчезла ночью из запертого подвала, погиб Гуайре Менд, мой побратим и лучший друг, и всё так явно указывало на Илбрека…
И вот теперь приходишь ты, Бранн, и подтверждаешь страшную истину. Неведомый враг обманул меня, искусно сыграл на моих страхах, втянул в кровавую войну. Всё это время я жил одной лишь надеждой: сокрушить Илбрека, повергнуть рати севера, на плечах бегущих ворваться в Дун Фэбар и отыскать там мою Этайн. Знаешь, если бы она сказала мне, что не любит меня, я молча развернулся бы и ушел. Если бы захотела вернуться ко мне – с радостью принял бы, не упрекнув ни словом, ни делом. Но вот уже близится рассвет, скоро грянет битва, в которой прольется кровь тысяч доблестных воинов. Ради чего она прольется, Бранн? И что мне делать? Как остановить это безумие и где искать мою Этайн?
– Нетрудно сказать: в Первом Пределе!

Голова. Правитель

Прошло еще два тягостных дня. И всё это время Фрэнк старательно меня избегал. Впрочем, после его триумфального возвращения между моим бывшим телохранителем и всем остальным миром словно возникла незримая стена. И имя этой стене было – страх. Суеверный ужас, леденящий сердце и разжижающий мышцы. Так не боятся человека, ибо все мы – люди. Так не боятся смерти, ибо смерть рано или поздно настигает любого из нас. Воину она улыбается с клинка противника, охотнику подмигивает желтым зрачком хищника, старику призывно улыбается с изголовья ложа… Но каждый день видеть смерть во плоти рядом, слышать за спиной ее шаги, ощущать кожей ее дыхание, или даже – упасите нас, Всеблагие! – смотреть ей в глаза и не знать: поманит ли она за собой или пройдет мимо, скользнув по тебе ледяным, всевидящим, беспристрастным взглядом…
Да, все мы теперь боялись Фрэнка. Даже я, понимая, что этим страхом причиняю ему жестокую боль. И всё-таки я ничего не мог с собой поделать и в двух случаях из трех торопливо отворачивался и спешил прочь, едва завидев вдалеке высокую фигуру в черном. Презирая себя, ругая в душе последними словами.
Благодаря Всеблагих за то, что на этот раз не придется смотреть в его глаза.
Но больше всех страдал из-за своего страха гордый Илбрек. Поначалу он изо всех сил старался показать, что не испытывает к чужаку ничего, кроме исполненного достоинства расположения одного воина к другому. На пиры и советы военные звал, торквесы золотые и богатую одежду в подарок слал, мнением о выбранном нами месте для битвы интересовался. Фрэнк отказывался от приглашений, смотрел на дары как на пустое место, а в ответ на вопрос молча пожимал плечами, разворачивался и уходил, не оглядываясь. Лаурик же, видя всё это, лишь довольно хмыкал в усы. А когда его спрашивали, отчего, дескать, Посланник так странно ведет себя, или брезгует нами, простыми смертными, отвечал: Посланник выше приязни или неприязни. Ему, наделенному частью от части Изначальной Силы, – драгоценные дары? Ему, вкусившему каплю от капли Изначальной Мудрости, – хмельную брагу? Ему, получившему слово от слова Изначального Мастерства, – боевые хитрости? Нет, почтенные, не за этим прислан он сюда. Так что не трудитесь понапрасну и верьте: когда придет час, Посланник не подведет.
И тогда Илбрек осмелел. Всё чаще и чаще, особенно опрокинув чашу-другую, он начинал рассуждать: подумаешь, Дарэг Клив! Подумаешь, Посланник! И ничего в нем такого особенного нет. Да – воин. Да – великий воин. Ну и что?! Вон, к примеру, Трен Броэнах сидит. Скажете, не воин? Скажете, не великий? Да и сам он, Илбрек Мак-Аррайд, тоже не древком копья деланный и оружие боевое не вчера в руки взял. И даже не позавчера. О ком поют барды по всему Пределу? Нетрудно сказать! Кто давно перестал вести счет головам могучих врагов? Опять-таки нетрудно! На чьем ложе спит Этайн Певунья, не сводя с избранника полного страсти и обожания взора? Кто, в конце концов, не сегодня-завтра наденет венец верховного правителя? То-то! Всеблагие – да не оставят Они нас своей милостью! – послали Своего слугу на помощь Илбреку Мак-Аррайду. Значит, кто из них двоих главнее? Ага! Всем понятно? Его ведь и зовут-то – Алый Меч. Другими словами, оружие, которое рука владельца может поднять, а может и не поднять. И самый лучший меч без хозяина ржа съест, потому как хозяин…
Впрочем, обо всём подобном будущий Ард-Ри говорил, заметно понижая голос, постоянно оглядываясь через плечо и прислушиваясь. А всё потому, что Илбрек Мак-Аррайд был гордецом и бахвалом, задирой и честолюбцем, любителем женщин и хмельного, и лишь одного за ним никогда не водилось – глупости. Понимал Лоннансклех, что плевать Фрэнк хотел как на венец, так и на того, кто его носит. А еще понимал, что в предстоящей битве все его – да и мои, что уж приуменьшать! – люди станут сражаться вовсе не из желания посадить на престол нового верховного правителя, а старого всенепременно свергнуть. Нет, они будут умирать и убивать потому, что так повелели смерть в черных одеждах и Мудрый Лаурик, в руке которого зажат сдерживающий ее поводок.
Кстати о Лаурике. В отличие от Фрэнка, он поначалу старался вести себя так, будто ничего не произошло: по-дружески заговаривал с воинами, превозносил красоту дев, подмигивал детям. Воины отвечали невпопад, девы еле слышно благодарили, не смея поднять глаза, дети постарше застывали на месте, боясь лишний раз вздохнуть, а малыши с ревом бежали прочь.
Поняв всю тщетность своих попыток, Лаурик разительно переменился. Первый среди равных стал первым над равными. В голосе его, ранее таком спокойном и мягком, зазвучали резкие и властные ноты, всё чаще даже в разговорах со мной и Илбреком он вел себя как господин, снисходящий до слуг.
Даже не слуг.
Собак.
Собак, которых надлежит сдержанно хвалить за понятливость и сурово отчитывать за тупость. Которые – даже самые лучшие – ни за что не смогут встать вровень с человеком.
Странно, но почти все в Темре приняли «второго» Лаурика с заметным облегчением. Да и то сказать: не нужно отныне измышлять глупых ответов на неожиданные вопросы, давиться неискренним, в горле застревающим смехом, даже не дослушав шутки, не нужно придумывать достойный повод для того, чтобы улизнуть. И даже смотреть – не нужно. Только и делов – дорогу вовремя уступить да в почтительном поклоне спину согнуть, бормоча под нос восхваления Четырем, Их Устам и Их Мечу.
Да, именно так. Мудрый и Герой. Уста и Меч. Черное и Белое. Беда и Смерть. И хотя многие ловили себя на подобной святотатственной мысли, в ужасе зажимая рот, Смертью они считали Фрэнка. Я же ни на миг не забывал: цвет Смерти – Белый.
Белый…

На третье утро Лаурик призвал нас – меня, Илбрека и Фрэнка – в свои покои.
– Завтра, – коротко и емко начал беседу он, не успели мы усесться за стол. – Сражение будет завтра.
– Ну наконец-то, клянусь Четырьмя! – нервно хохотнул Лоннансклех. – Мне уже не терпится отсечь несколько голов. А одну – особенно!
Мы с Фрэнком промолчали.
– В полдень вы должны выступить, – проигнорировав браваду Илбрека, продолжал Мудрый. – На ночь встанете, как мы условились заранее, перед Маг Лар, а на рассвете выдвинете войска на боевые позиции. Фрэнк возглавит левое крыло, Трен – правое…
– Ну а я, разумеется, центр! – закончил за него Мак-Аррайд. – Об этом мы тоже неоднократно говорили. Но скажи, о Мудрый, почему ты всё время говоришь «вы»? Неужели ты не полюбуешься на то, как…
Резкий хлопок ладони по столу прервал его фразу. Лаурик по очереди ожег нас яростным взглядом, словно бичом:
– Неужели вы до сих пор не уяснили, что когда говорю я, все остальные молчат и почтительно внимают?! Но я отвечу тебе, Илбрек Мак-Аррайд, хоть ты этого и не заслуживаешь: да! Да, я не буду присутствовать при битве. Найдутся дела и поважнее!
– Куда уж важнее! – раздосадованно пробурчал Илбрек, проигнорировав пинок, которым я наградил его под столом. – Я-то надеялся…
– Что под ногами воинов Сильвеста так же, как под колесницами Эората, разверзнется земля? – почти ласково произнес Мудрый, и от его тона по коже моей пробежали мурашки. – Что огонь и молнии падут с неба им на головы?! Что оружие выпадет у них из рук?! Смотри мне в глаза!!!
Его левая рука метнулась атакующей змеей, сжалась на вороте рубахи Илбрека, рванула, почти уложив могучего воина грудью на стол. Дорогая ткань вишневого цвета натянулась, врезаясь в кожу, мешая дышать; Илбрек захрипел, лицо его побагровело.
– Так ты этого хочешь? – спросил Лаурик, не ослабевая хватки и не обращая внимания на пальцы Владыки Гор, бессильно скребущие по столешнице. – А зачем тогда ты мне вообще нужен? – Рывок. – Может, я с самого начала напрасно с тобой связался? – Рывок. – Сделал бы Ард-Ри Трена, положил бы на его ложе эту безмозглую куклу… – Легкий толчок, и массивный Илбрек, как котенок, летит через всю комнату, врезается в стену, сползает по ней на пол, с сипением втягивая в легкие воздух.
– Еще какие-нибудь возражения? – холодно спрашивает у нас Лаурик. Я с трудом заставляю себя не смотреть на главу рода Аррайд и качаю головой. Фрэнк пожимает плечами: ему, как всегда, всё равно.
– Так-то лучше… Ладно, чтобы потом не было больше глупых вопросов – я не буду сидеть сложа руки. Конечно, один раз я уже нарушил запрет не вмешиваться напрямую в дела людей, но исключения только подтверждают правила. В тот миг, когда вы сойдетесь в бою с ратями Сильвеста, я тоже буду сражаться. Догадываетесь, с кем?
Мы не ответили, хотя действительно оба понимали, куда он клонит.
– Хорошо! К нашим воинам я обращусь с напутственной речью чуть позже, перед выступлением. А вам приказ будет только один: бейтесь так, словно от исхода этого сражения зависит не только ваша жизнь, но и сама ваша душа! Не просить и не давать пощады! Никому!
Мы по-прежнему молчали. Впрочем, к чему тут слова? Всё, что могло быть сказано, сказано уже давным-давно.
– На этом и закончим, – подводит черту Лаурик. – Ты можешь идти, Трен. Захвати с собой этого… – презрительный кивок в сторону Илбрека, который, затихнув, скорчился на полу у стены, -…будущего Ард-Ри, и объясни, что это было последнее предупреждение. Дарэг Клив, ты останься.
Я послушно встаю, подхожу к Мак-Аррайду, протягиваю руку.
Никакой реакции.
– Ты что, оглох? – шипит Лаурик.
– Он мертв. – Голос Фрэнка совершенно равнодушен. Он просто констатирует очевидное. Идет дождь. Дождь мокрый. Дождь холодный… а Илбрек Мак-Аррайд – мертв.
– Что?!
На всякий случай я прикасаюсь кончиками пальцев к вздувшейся на бычьей шее Лоннансклеха вене. Пульса нет.
– Проклятие!
Лаурик обхватывает голову рукам и, несколько ударов сердца напряженно размышляет, уставившись в столешницу. Мы с Фрэнком обмениваемся быстрыми взглядами. Ждем.
Наконец Мудрый поднимает голову. На его лице написана решимость.
– Тем лучше! Не нужно заботиться, что с ним делать потом… когда всё закончится… Трен!
– Да, Мудрый?
– Эту комнату кто-нибудь охраняет снаружи?
– Двое.
– Отлично! Одного немедленно пошли за наследником… как там его… впрочем, не важно. Второго – сюда!
Я выхожу из комнаты. У двери действительно двое: мой дружинник Фергус и свирепого облика бородач из личной гвардии покойного Лоннансклеха. Кажется, его зовут Боадаг Мак-Аррайд. Родственник по крови? Тем лучше.
– Найди Диана, сына доблестного Илбрека, – приказываю я Фергусу. – Живо! Пусть бросает всё и спешит сюда.
– Может, лучше… – начинает тот, ничего не понимая и косясь на напарника. И то сказать, члену рода Аррайд явно лучше знать, где может быть наследник его господина.
– Не рассуждать! Это приказ Лаурика! – рявкаю я, и Фергус бежит прочь. Беги, воин, беги. По крайней мере твоей крови на моих руках не будет. Кажется, я начинаю понимать, что здесь сейчас произойдет.
– Ты ведь Боадаг Мак-Аррайд? – обращаюсь я к бородачу, подождав, пока Фергус окончательно скроется из виду.
– Истинно так, могучий Трен, – басит тот, явно польщенный, что я помню его имя.
– Тебя требует Мудрый.
– Меня?
– Да. Похоже, у него к тебе какое-то поручение.
Донельзя гордый, тот одергивает плащ, расправляет плечи и входит в комнату. Я остаюсь снаружи: к чему лишний раз смотреть на такое?
– Привет тебе, храбрый воин, – доносится до меня сквозь дверь ласковый голос Лаурика. – Есть ли у тебя кинжал?…

Темра гудела, переваривая страшную новость.
Илбрек Мак-Аррайд подло убит накануне битвы. Зарезан прямо на военном совете предателем, подкупленным вероломным Сильвестом. Пользуясь тем, что в самый разгар совета второй страж был отправлен за сыном покойного правителя, чтобы пригласить его для обсуждения предстоящего сражения, убийца ворвался в комнату и ударил стоящего рядом с дверью Илбрека кинжалом в шею. Разумеется, негодяй тут же погиб от руки доблестного Посланца Четырех, непобедимого Дарэг Клива, но разве соизмерима его жалкая жизнь с этой колоссальной потерей?! Убит, убит Черный Орел Гор, бессильно повисли его могучие крылья! Пал великий муж, справедливый и щедрый правитель, неистовый воин и нежный любовник, заботливый отец и любящий муж! Горько рыдает красавица Этайн, безутешны славный Диан, потерявший отца, и доблестный Трен, утративший верного друга, яростно сжимают оружие храбрые воины, давая клятву полить погребальный курган героя кровью убийц.
Но не время для скорби! К оружию, к оружию защитники Предела! Враг рядом, коварный, хитрый враг, тщащийся подлостью и вероломством склонить чашу весов в свою сторону. Но он просчитался. Живы могучий Трен и непобедимый Дарэг Клив! Рядом с ними расправляет крылья Диан Мак-Аррайд, новый глава рода, юный Орленок, достойный сын достойного отца! Мудрый Лаурик благословляет вас на битву, и Всеблагие улыбаются, глядя на вас с небес! Так вытрите слезы и точите мечи. Близок тот час, когда сполна утолите вы свою жажду мести. Она лишь добавит вам силы, укрепит вашу решимость, удвоит каждый тяжкий удар, что вы нанесете! Вперед! Без раздумий! Без сожалений! Без пощады!!!
Такие настроения овладели всеми. И в царящей кругом суете никто не задумывался, отчего это предатель Боадаг подкупленный Ард-Ри, пошел на заведомо верную смерть? Ведь мертвецу золото без надобности, а для него, члена рода Аррайд и доверенного телохранителя, для которого в лагере Илбрека не было запретов, куда проще и безопаснее напасть ночью, пока господин спит. Почему орудием убийства стал кинжал – оружие ненадежное, требующее филигранной точности, ловкости и проворства, которыми Боадаг при жизни никогда не отличался? Почему не меч, копье или, на худой конец, добрая порция яда в кувшине меда, которая, при толике везения, могла бы уложить и трех остальных членов совета? Почему Мудрый Лаурик внезапно – и впервые за всё время! – решил пригласить на совет правителей Диана Мак-Аррайда, никогда не блиставшего особыми стратегическими талантами? А коли решил, то почему Диан понадобился ему в самый разгар совета, да еще так срочно, что за ним потребовалось посылать стража? А раз совет был в самом разгаре, то почему погибший Илбрек не сидел за столом, как все прочие достойные мужи, а стоял около двери? И самое главное, откуда вероломный Боадаг, врываясь с кинжалом в комнату, знал, что Илбрек стоит именно возле двери?
Как бы там ни было, но все эти вопросы мог задать, например, я. А я и без того знал правду. Нет, меня сейчас куда больше волновало другое. «Не нужно заботиться, что с ним делать потом», – сказал Мудрый, стоя над телом убитого им Илбрека. Значит, он уже думал об этом? А если думал о нем, то думал и обо мне? Конечно, я не настолько глуп, чтобы дразнить разъяренного вепря, но в последние дни не нужно было прилагать особых усилий для того, чтобы вызвать его гнев. И потом, я уже ни в чем не был уверен. Кто поручится за то, что даже сейчас, отбывая на битву с Серебряной Маской, загадочным Мудрым-отступником, восставшим против власти Четырех, Лаурик не приказал кому-нибудь прикончить чересчур настырного и много думающего правителя Трена. Например…
– Пришел Фрэнк, – объявила Майра, входя в комнату. Несмотря на изменения, произошедшие с моим другом, она единственная относилась к нему по-прежнему. И никогда не называла Дарэг Клив.
– Зови.
Фрэнк стиснул мое запястье в воинском приветствии, я ответил тем же. Потом вопросительно кивнул на кувшин меда, он так же молча покачал головой.
– Меня привела к тебе нужда, Трен, и ее не утолить медом. Поверь, я бы не стал тебя тревожить в такой день, но… Одним словом, Мудрый…
– Мудрый? – эхом откликнулся я.
Неужели мои гнусные мысли оказались провидческими?! 
– Угу. – Фрэнк развел руками. – Я и сам безмерно удивился, зачем… Лаурику, – имя Мудрого он произнес после едва заметной паузы, словно собирался сказать вместо него какое-то другое, но вовремя опомнился, -…понадобилось мое оружие?
Выглядел он и впрямь удивленным и раздосадованным. И это было так естественно, так походило на старого доброго Фрэнка, что я против воли улыбнулся. И видя это, он тоже – робко, одними уголками губ – улыбнулся в ответ.
– И что, неужели всё забрал?
– В том-то и дело, что не всё. Только меч и кинжал, которые я принес со своей родины. И заявил, что на защиту Западного Предела негоже вставать с оружием, выкованным где-то еще.
– О Всеблагие! Это же… – начал я.
– Странно, – быстро закончил за меня Фрэнк, оглянувшись на закрытую дверь. В комнате кроме нас никого не было – умница Майра, впустив гостя, поспешно удалилась, плотно закрыв за собой дверь. – Очень странно. Но не нам с тобой спорить с Устами Четырех и рассуждать, что лучше для Предела, – и он едва заметно подмигнул мне.
– Конечно, конечно, – поспешно подтвердил я.
– Как бы там ни было, но ты ведь не допустишь, славный Трен, чтобы Посланец Четырех шел в бой за Предел, вооруженный лишь тем кинжалом, что ты подарил ему после стычки у Ат Дам? Конечно, я мог бы обратиться к любому кузнецу…
– Ни в коем случае! Мы немедленно отправимся в мою личную оружейную и подберем тебе снаряжение, достойное столь славного воина! – подыграл ему я.

В оружейной царили полумрак и прохлада. Сейчас, когда до выступления оставались считанные часы, здесь было безлюдно. Впрочем, два воина еще топтались на пороге, споря о превосходстве волнистого наконечника копья перед листовидным, но, заметив Алого Меча, да еще и в сопровождении правителя Трена, оба тут же вспомнили о неких срочных делах.
Мы остались одни.
Запалив принесенный с собой факел и закрыв дверь, я гостеприимно обвел рукой помещение и громогласно предложил доблестному Посланнику Четырех, – да не забудут Они Своего верного слугу! – выбирать, что его душе угодно. Фрэнк так же громко поблагодарил меня и медленно двинулся мимо рядов копий, топоров и мечей. Я тенью следовал за ним.
Воин не спешил, рассматривая рисунки на развешанных по стенам щитах, попутно примеряя шлемы и пробуя пальцем заточку клинков. Время от времени он останавливался и спрашивал меня о чем-то незначительном: сколько воинов можно вооружить собранным здесь, или почему на наших щитах изображен синий вепрь на желтом фоне, а воины севера предпочитают желтого на черном? Я, насколько это было в моих силах, отвечал, Фрэнк благодарил, и мы шли дальше. Спрашивать, зачем всё это представление и что он ищет, я не решался.
Наконец, когда мы дошли до самого конца оружейной, где хранились особенно ценные доспехи и оружие, пользоваться которыми имели право лишь глава рода Мак-Нейлов и его ближайшие родственники, Фрэнк, не оборачиваясь и не замедляя шага, прошептал:
– Мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз, Трен. Другого шанса нам не представится. Предупреждаю: это смертельно опасно. Я вовсе не уверен, что моя уловка обманула его бдительность, а если это так, то я, считай что, покойник.
Кого «его», я понял сразу.
– Ты – другое дело, – продолжал Фрэнк. – Ты у него на хорошем счету, особенно после смерти Илбрека, и он верит тебе. Но если он узнает, что я раскрыл рот, ничто во всех Четырех Пределах тебя не спасет. Так что тебе лучше отказаться, пока не поздно. Клянусь, я не буду на тебя в обиде.
– Я слушаю.
Он коротко хлопнул меня по плечу и тут же заговорил. Быстро, четко, без прикрас и отступлений. Только факты. Кое-что из этого я уже слышал раньше, чему-то сам был свидетелем, но лишь сейчас, сведенные воедино, они составили полную картину.
Восточный Предел. Странная реакция Димаста на появление Лаурика, в ответ на которую Мудрый немедленно убивает несчастного безумного старика, ни для кого не представляющего опасности. И объяснение – короткое и безжалостное, как это убийство: Мудрый чувствует запах гельт на расстоянии. Он обязан найти и уничтожить его носителя. Так повелели Четыре .
Северный Предел. Самоубийство Кольны, которого что-то – или кто-то! – сделало гельт, в надежде, что господин собственноручно прикончит своего слугу. Но важно не это – Лаурик категорически заявил: ни сделать человека гельт, ни излечить такого человека не под силу никому из Мудрых .
Западный Предел. Лаурик приходит во сне к Коранну Мак-Сильвесту. Но в этот момент Лаурика нет в своем родном пределе . Он вместе с Фрэнком ищет причину таинственного исчезновения Мудрых.
Мы с Фрэнком едем к Лаурику и видим на поляне перед его домом невозможное. Волк не может пролить кровь возле жилища Мудрого. Его, как и любого другого хищника, должно остановить само присутствие поблизости хранителя Предела. 
Лаурик никак не объяснил, откуда он узнал о смерти Дайре Мак-Дегайда . Это возможно лишь в двух случаях: либо он с самого начала следил за нами, либо… Но ни один воин Западного Предела – даже самый последний изгой, живущий вне Их Благодати, – не убил бы беззащитного Дайре, да еще так жестоко и сделав при этом всё, чтобы подозрение пало на меня .
Чуть позже Лаурик нарушает сразу два извечных закона: он оставляет в живых Фрэнка, прошедшего через Границы, а значит, ставшего гельт , а потом помогает нам в битве . Помогает, хотя из глубины веков пришел к нам завет: ни один Мудрый не должен вмешиваться в дела простых людей, если только нет реальной угрозы для существования Предела. А если и вмешиваться, то лишь как беспристрастный наблюдатель, главная цель которого – уладить дело миром и с минимальными жертвами . Лаурик же не только открыто выступает на нашей стороне, но и служит причиной гибели многих и многих воинов Предела.
И словно подводя черту под всем сказанным – всё, что случилось в лагере Увенчанного Рогами и после возвращения из него. Вплоть до сегодняшнего дня. 
Фрэнк замолкает. Молчу и я, придавленный к земле грузом открывающейся мне правды.
– Значит, он и есть тот самый Серебряная Маска? – спрашиваю я у Фрэнка. – Мятежный Мудрый, восставший против Четырех?
Мой друг качает головой:
– Звучит нелепо, но Серебряная Маска – лишь одна из его бесчисленных масок, Трен. Как и Лаурик – настоящий, – который наверняка находится сейчас там же, где Мудрые Оллар и Керволд.
– Так кто же он? Чего он добивается? – Горькая усмешка:
– Если бы я знал! Мне известно лишь его настоящее имя – Трейноксис – и то, что он сам ответил нам на тот же вопрос в доме Лаурика: господство над Пределами. Пределами, которые сейчас остались без Мудрых, и новые не появятся до тех пор, пока не умрут старые. Западный Предел вплотную подошел к тому, чтобы утонуть в крови. Сначала побоище у стен Темры, завтра – еще более страшная бойня. Как ты думаешь, много ли останется мужчин, способных держать оружие, когда она закончится? И много ли понадобится усилий, чтобы подчинить их – или уничтожить?
– А дальше?
– Трудно сказать. Мне кажется, что всё происходящее здесь – лишь начало чего-то ужасного.
Некоторое время мы молчим, а потом я решительно произношу:
– Я должен встретиться с Сильвестом. Он поймет…
– Я уже думал об этом. Поздно, Трен. Слишком много крови, слишком много лжи. Даже если ты и сумеешь добиться того, чтобы он тебя выслушал, битвы не избежать. Кроме того, я совсем не удивлюсь, если завтра не увижу Ард-Ри, возглавляющего свои рати.
– Ты думаешь?…
– Почти уверен. Даже после всего произошедшего, Сильвест – слишком весомая фигура, с которой нельзя не считаться. А мертвый… Ты же знаешь, что твои бойцы никогда особенно не любили Илбрека Мак-Аррайда. А взгляни на них теперь – каждый потрясает оружием и требует отомстить за подло умерщвленного вождя.
– Что же нам делать?
– Ждать. Я готов поставить свою голову против мелкой монеты, что наш враг обязательно появится в одной из двух армий, чтобы полюбоваться на исполнение своих замыслов. Появится, разумеется, под очередной маской. Мы должны обнаружить его, Трен. Обнаружить и уничтожить прежде, чем он доберется до нас.
Внезапно на меня нисходит какой-то странный покой, умиротворение. Странно, но по ощущениям это похоже на состояние, охватывающее меня, когда я прижимаю к груди мою Майру. Я знаю, чего я хочу и к чему стремлюсь. Я уверен, что цель моя – блага. Я больше не одинок. А еще перед моими глазами на мгновение появляется отец. Кернан Калад смотрит на меня с улыбкой и одобрительно кивает.
– За всех жертв этой гнусной войны! – провозглашаю я, протянув Фрэнку руку. Он молча пожимает ее, и в этом пожатии то, чего не выразить никакими словами.
А потом я решительно передаю ему факел, отодвигаю от стены массивный сундук и приподнимаю кончиком кинжала одну из досок, которыми обшита стена оружейной.
– Клад? – чуть иронично, совсем как раньше, спрашивает меня мой друг.
Я киваю и осторожно извлекаю из открывшегося тайника длинный предмет. Кладу его на крышку сундука, освобождаю сначала от грубой дерюги, потом от двух слоев тщательно промасленной тонкой кожи. В свете факела тускло блестит полированная сталь меча. Рукоять, обвитая медной проволокой, с медным же яблоком-противовесом на конце. Небольшая, ничем не украшенная гарда. Тяжелый обоюдоострый клинок, пригодный как для рубящих, так и для колющих ударов, более широкий на конце, чем у основания.
– Не знаю, зачем Трейноксису понадобился твой меч, – говорю я Фрэнку, – но без оружия ты не останешься. Эту тайну наш род хранил семь поколений. Даже Лаурик – настоящий Лаурик – ничего не знал о ней. Если у кого и есть права на этот клинок, то лишь у тебя.
– Права? Погоди, уж не хочешь ли ты сказать…
– Да. Он принадлежал Алому Мечу.

Герб. Воин

Мы вскакиваем с места, и тут же неведомая сила сковывает нас по рукам и ногам. Мы застываем, не в силах ни пошевельнуться, ни вымолвить слово. Единственное, что нам даровано, – возможность смотреть. Смотреть и не отводить глаз.
Стоящий у входа Лаурик отвешивает нам издевательский поклон, потом, не торопясь, подходит ко мне. Рывок за волосы поднимает мое лицо вверх. Шея едва не ломается от такого чудовищного напряжения, кожа на висках натягивается так, что, кажется, вот-вот лопнет. Но всё это пустяк по сравнению с тем, что происходит потом. Мудрый склоняется надо мной, и его немигающие глаза впиваются в мои двумя отточенными ледяными кинжалами.
О Всеблагие! Как же больно!
Никогда еще не испытывал я такой боли. Кажется, что внутри моей головы проносится огненная река, дотла выжигающая содержимое черепа. Если бы чары палача не сковали язык и гортань так же, как и всё остальное тело, мой крик, должно быть, был бы слышен в любом уголке Предела.
Я не знаю, как долго продолжается пытка. В себя я прихожу, корчась на полу. Горло пересохло и рождает лишь натужный хрип. Перед глазами мечутся разноцветные пятна. Всё тело ломит так, будто меня долго и методично избивали палками.
– Да, забавно всё вышло, – доносится до меня задумчивый голос Мудрого. – Но кто бы мог подумать, что этот мальчишка настолько везуч…
Неимоверным усилием я поворачиваю голову. Ард-Ри по-прежнему скован чарами: стоит на кончиках пальцев, тело выгнулось назад и натянуто, как струна, по лицу струится пот. Палач расхаживает перед Сильвестом взад-вперед. Должно быть, так выглядит сытый лесной кот, обнаруживший дрозда со сломанным крылом.
Я опираюсь на локоть, пытаюсь сесть. Привлеченный шорохом, Мудрый поворачивается.
– А, очнулся? – насмешливо произносит он, но в голосе его чувствуется толика уважения. – Силен, что и говорить. Тебе, наверное, всё равно, но ты первый, кто сохранил разум после того, как я немного покопался в его мозгах. Кольна вот, к примеру, не выдержал… Так что прости за доставленные неудобства, мой друг. Должен же я узнать, как далеко ты сунул нос в мои дела?
– И… как?… – хриплю я.
– Дальше не придумаешь. А если учесть, что полученные знания ты, неблагодарный, не держишь при себе, то придется тебя наказать. Ты умрешь, Бранн. Впрочем, ты и сам должен об этом догадываться… Но я буду справедлив, и перед смертью разрешу тебе узнать всё, что пожелаешь. Так что спрашивай, юноша, не стесняйся.
– Си… Сильвест?…
– Жив и здоров твой Сильвест. Пока. Пусть постоит, послушает. Еще?
– Кто ты такой?
Он на мгновение задумывается:
– Ты знаешь, совсем недавно – и одновременно очень давно – я задал одному… существу тот же вопрос. Знаешь, что он мне ответил? Правитель? Да и нет. Воин? Да и нет. Мудрый? Да и нет. Одно могу сказать наверняка – я не Лаурик, и не был им никогда! Мое имя – Трейноксис, и этому Пределу пора привыкать к его звучанию.
– Этайн… Что с Этайн?…
– А ты невнимателен. Я же уже говорил: она в Первом Пределе… ах да, вы же даже не знаете, что это такое… Этайн несказанно повезло, Бранн. Она станет прародительницей расы новых господ мира. Видишь ли, я ведь не человек…
Голову Трейноксиса на мгновение окутывает призрачная дымка. Когда она рассеивается, вместе с ней исчезают и знакомые до боли черты Лаурика Искусного. На меня смотрит мужчина с неестественно прекрасным лицом. При взгляде на него возникает только одно желание – пасть на колени. И враг прекрасно чувствует это.
– Не правда ли, выглядит куда лучше, чем потасканная физиономия моего дорого братца Лаурика? Знал бы ты, как она мне надоела. И как надоело вообще прятать собственное лицо, прикидываться человеком! Ну ничего, очень скоро в этом больше не будет нужды. Смотри, Бранн, смотри. Вот таких сыновей станут рожать мне Этайн и лучшие женщины Западного Предела. Прекрасных, могучих, совершенных существ, которые уничтожат ваш жалкий род так же, как некогда был уничтожен мой.
– За что ты так ненавидишь людей?
– А за что мне вас любить? Вы гнусные, примитивные существа, годные лишь на то, чтобы разрушать и убивать. Но главное даже не это.
В вас господствует страх.
Вы боитесь мира, в котором живете, и его обитателей. Боитесь, что лето будет чересчур жарким, а зима чересчур холодной. Боитесь жить и боитесь умирать. Но больше всего вы боитесь друг друга. Что другой не полюбит или разлюбит вас. Что он окажется лучше вас. Сильнее. Умнее. Богаче. Удачливее. Красивее. Искуснее. Страх, всё страх. Он порождает зависть, ненависть, подлость, лживость. Но чаще всего вы пытаетесь заглушить его, убивая. Посмотри на тех, кого вы называете героями и воспеваете в легендах. Они же все как один – убийцы, которые избавлялись от своего страха, наводя страх на других. Вы сколько угодно можете рассуждать о том, какими качествами Четыре Сучки наделили вас или жителей других Пределов, но единственное, чему Они действительно вас научили, – бояться!
Я пытаюсь встать, но тело не слушается меня.
– Вот! – торжествующе заявляет Трейноксис. – Ты тоже ничем не лучше других, Бранн Мак-Сильвест! Ты так боишься меня и так ненавидишь из-за этого страха, что пытаешься побороть его единственным доступным для тебя способом: прыгнуть мне на грудь и впиться зубами в глотку. Убить. Физически уничтожить. Но страх убить невозможно.
– Кто же из нас двоих больше боится? – с ненавистью и презрением спрашиваю я. – Я, жалкий смертный, у которого даже нет сил подняться, или ты, всесильный бессмертный, который может говорить с жалким смертным только тогда, когда у того нет сил подняться?
На мгновение мне кажется, что он меня ударит. Изо всех сил. Наотмашь. Но вместо этого враг смеется, запрокинув голову:
– Браво! Уел! Значит, тебе нужны силы? Допустим, я дам их тебе. И что ты сделаешь, поднявшись? Схватишься за свой жалкий меч и попытаешься напасть на меня? Или, вновь ощутив себя живым, падешь мне в ноги, упрашивая не прерывать твое жалкое существование? – Он щелкает пальцами. – А вот сейчас и проверим!
Его левая рука протягивается вперед, по направлению ко мне, а правая с раскрытой ладонью – к Луатлаву. И я тут же ощущаю, как живительный источник начинает вливаться в мое измученное тело. Первой он, словно грязь, смывает боль. За ней – слабость. С каждым новым ударом сердца я чувствую себя всё сильнее, упиваясь тем же пьянящим чувством, что и в лагере Увенчанного Рогами.
Наконец, Трейноксис опускает руки и отходит в сторону. Легким движением я вскакиваю на ноги.
И вижу.
Ард-Ри еще жив, но сейчас его не узнал бы никто. Восковая, совершенно обескровленная кожа. Ввалившиеся глаза, обведенные иссиня-черными кругами. Потрескавшиеся, иссушенные губы. До крайности изможденное, словно усохшее, тело.
Я вскрикиваю и выдергиваю из ножен меч. Трейноксис стоит, не шелохнувшись, будто приглашая меня: «Ну же! Бей! Смелее!»
И я бью сплеча. В точку между шеей и ключицей. Вкладывая в этот удар всю силу, выпитую из тела моего приемного отца, всю ярость и боль, рвущую на части мое сердце.
Таким ударом можно развалить человека от плеча до бедра. Но острый, отточенный меч, словно натолкнувшись на невидимую стену, отлетает назад. Отлетаю и я, валюсь на пол, с трудом сдерживая крик отчаяния. Подниматься и пытаться вновь нет смысла. Мне был дан последний шанс. Он не увенчался успехом.
– Вот так-то, мой примитивный друг, – ласково произносит враг. – Вот так-то. Теперь ты ненавидишь меня еще больше, потому что еще больше боишься. Признайся: ты ведь не ожидал, что твоя железка тебя подведет? Да не отчаивайся ты так! Если тебя это хоть немного утешит, то мне не страшна не только сталь. Ни дерево, ни камень, ни огонь, ни вода, ни живая плоть – ничто, рожденное в Западном Пределе, до завтрашней ночи не способно причинить мне вреда. Чтоб ты знал, это было страсть как непросто и потребовало уйму сил и времени. Боюсь даже, что какое-то время буду не способен на серьезные фокусы, но игра стоит свеч. Завтра на рассвете… впрочем, уже сегодня, несколько тысяч тупоголовых баранов вцепятся друг другу в глотку. Я хочу понаблюдать за этим чудным зрелищем и при этом быть уверенным, что ни один из них не попытается заглушить свой страх моею жизнью!
А ты молодец, юноша. Ты честно пытался, и это заслуживает награды. Пожалуй, я позволю тебе дожить до сражения и даже поучаствовать в нем. Если же удача не покинет тебя и потом, и ты останешься жив, попроси меня как следует – возможно, я разрешу тебе жить дальше и служить мне.
Сказав это, он поворачивается к Луатлаву:
– Тебе, Ард-Ри, увы, обещать того же не могу. Я немного перестарался, и ты вот-вот отправишься на свидание к своим обожаемым хозяйкам. Правда, я мог бы исцелить тебя, взяв силу у кого-нибудь еще, но мертвый ты устраиваешь меня куда больше. К тому же ты всегда был мне весьма неприятен. Помнишь, о чем мы сейчас говорили с твоим приемным сыном. Так вот, ты, Коранн Мак-Сильвест, – апофеоз человеческой трусости. Ты боялся задать женщине один-единственный вопрос и тем самым обрек на смерть не только себя, но и других. Многие твои подданные уже погибли из-за тебя, жалкий, трусливый человечишка, но завтра погибнет неизмеримо больше… М-да, никогда не мог понять, за что тебя так любит Этайн? Даже очарованная, на ложе, задыхаясь от страсти в моих объятиях, она постоянно твердила твое имя. И забыть тебя самостоятельно, без моего вмешательства, так и не смогла… Улыбаешься? Чему ты улыбаешься, глупец?
Но Коранн Мак-Сильвест, Ард-Ри Предела Мудрости, уже не слышит его.
Растерянно щелкнув пальцами, Трейноксис прерывает действие чар. Мертвое тело Луатлава валится на пол, будто из-под него выбили подпорку.
– Почему же эта собака улыбалась, прежде чем сдохнуть?
– Нетрудно сказать! Ты только что разрешил вопрос, терзавший его всю жизнь. Его жена действительно по-настоящему любила его, поэтому он умер спокойным и счастливым. В этой схватке ты проиграл, мразь!
Торжествующе выплюнув в лицо врага эту фразу, я готовлюсь к смерти. Но Трейноксис, на скулах которого перекатываются желваки, отчего-то медлит. Он лишь коротко и страшно бьет меня ногой в живот. Я задыхаюсь от боли, на несколько мгновений она ослепляет меня. Когда же зрение вновь возвращается, тело Луатлава бесследно исчезает, а враг вновь принимает облик Лаурика и резко хлопает в ладоши. Полог шатра тут же откидывается, и внутрь входят двое.
Алые рубахи, штаны и сапоги. Алые плащи тонкого шелка. Панцири, защитные щитки на руках и ногах и шлемы с высокими гребнями из выкрашенного в алый цвет конского волоса покрыты блестящей алой эмалью. Руки в алых перчатках покоятся на рукоятях длинных мечей. Точно такие же мечи вытатуированы у обоих на щеках.
Алой краской.
– Ты звал нас, Мудрый? – спрашивает старший из них.
– Да, магистр. Видишь этого человека? Проследи, чтобы он не покидал шатра. Пусть один из твоих воинов постоянно находится внутри вместе с ним, а второй охраняет вход. Если будет шуметь, попытается напасть на вас или сбежать, можете связать его и заткнуть рот, только не калечьте. В шатер никого не впускать, кроме правителя. Его ты должен помнить.
– Будет исполнено, Мудрый. Еще какие-нибудь приказания?
– Не здесь, Делонг. Давай пройдемся немного, обсудим предстоящее сражение. Скоро мне нужно будет покинуть вас. Надеюсь, я могу на тебя рассчитывать?
– Не беспокойся, Лаурик! Я помню свой долг и не подведу. Клянусь Четырьмя!

Голова. Правитель

После разгрома основных сил Эората на нашей стороне оказался некоторый перевес сил. Впрочем, особенно я не обольщался. Предстоящее сражение в любом случае грозило стать самым кровопролитным за всю историю Предела. Даже в битве у Кнок Ан Ар, одной из трех величайших битв Предела, принимали участие далеко не все. Многие мелкие кланы предпочли остаться в стороне и присягнуть победителю. Сейчас же, когда в предрассветном тумане две рати выстраивались по обе стороны Маг Лар, Срединной Долины, у меня невольно перехватило дыхание от их размеров. Трижды по тридцать сотен бойцов. Всё, что мог выставить Предел.
В самый последний момент мы с Фрэнком ухитрились изменить утвержденное и многократно обсужденное на советах построение войска. Конечно, ни он, ни я не питали особенных иллюзий насчет того, что это приведет Трейноксиса в замешательство. Но, с другой стороны, если Фрэнк прав и наш враг играл на обе стороны, Ард-Ри и его военачальники будут неприятно удивлены. Итак, как и планировалось раньше, мы разбили сорок восемь сотен наших бойцов на три части, но поделили их совершенно по-другому. В центре стояли тридцать сотен под командованием Диана Мак-Аррайда. Поступить по-другому мы просто не могли: хотя после смерти Илбрека формальным главой всей армии Трейноксис оставил меня, северяне составляли большую часть наших сил и не пошли бы в бой ни за кем другим, кроме сына Лоннансклеха. Я ничего не имел против парня, успевшего к тому же снискать славу весьма грозного бойца, хотя понимал, что он не только никогда не командовал армиями, но и вообще не участвовал в крупных сражениях. Да, при ином раскладе я не доверил бы ему даже сотни, но сегодня от Орленка никто не требовал особых полководческих талантов. Задачей центра было встретить основной удар неприятеля и сдерживать его до тех пор, пока в дело не вступим мы. «Мы» – это мое правое крыло и левое крыло Фрэнка. В обоих – по девять сотен отчаянных рубак, ветеранов, переживших не одно сражение. По нашему плану, когда рати Ард-Ри окончательно завязли бы в центре, крылья стиснули их с обеих сторон и замкнулись в кольцо. Впрочем, Фрэнк хмуро заметил, что не слышал еще ни об одном сражении, проходившем так, как это было запланировано. И хотя в целом я был с ним согласен, я и представить себе не мог, насколько ожидаемое разойдется с действительностью.
– Сильвест! Вероломный убийца! Человек, запятнавший священное звание Ард-Ри! Я, Диан Мак-Аррайд, сын Илбрека Лоннансклеха, вызываю тебя на поединок!
Услышав громогласный, звенящий неприкрытой яростью голос мальчишки, увидев его перед строем, размахивающего мечом и выкрикивающего, оскорбления, я еле слышно застонал, мысленно обхватив голову руками. Этого мы не предусмотрели. Не добежать, не заткнуть рот, не оттащить назад. Поздно. И потом, поединки вождей перед началом основного сражения – это традиция, и даже больше. Это еще одно подтверждение того, на чьей стороне Четыре. Считалось, что Они не допустят, чтобы правый потерпел поражение.
– Я с радостью отправлю тебя на свидание с отцом, щенок! – послышался насмешливый крик Луатлава, усиленный эхом. – Но не много ли тебе чести: пасть от руки верховного правителя Предела, потомка Сильвеста Первого? Я и так несказанно щедр, раз позволяю тебе в отличие от него умереть как мужчине, с оружием в руках.
От этого неприкрытого признания в смерти Илбрека северяне, да и многие мои бойцы, разразились гневными криками; воины Ард-Ри, мало что понимавшие, молчали. Но откуда Луатлав знает о случившемся? Неужели мы с Фрэнком ошиблись, и Трейноксис убил Черного Орла Гор намеренно, по уговору с Ард-Ри?
– Трус! Баба! – неистовствовал Диан с пеной у рта. – Выходи вперед, сын крысы, или брось оружие, переоденься в женское платье и отправляйся прясть и нянчить детей!
Воины поддержали слова своего вождя хохотом, свистом и ударами рукоятями мечей по щитам. Но Ард-Ри был совершенно невозмутим, а когда он вновь заговорил, в его голосе сквозило презрение:
– Ты закончил? Тогда помолчи, сопляк с гнилым языком, не отравляй воздух! Я хочу говорить с вашим истинным вождем! Ты выслушаешь меня, Трен Броэнах?
– Говори, Сильвест!
– Я с радостью обнажу меч, но лишь против достойного мужа. Предлагаю тебе три одновременных поединка. В первом встретимся мы с тобой. Против этого молодого петушка я выставлю своего приемного сына, Бранна. У него уже есть одна голова отпрыска Илбрека, пусть попытается добыть другую!
На этот раз смеялись и улюлюкали уже воины Ард-Ри.
– А третий?
– Нетрудно сказать! Говорят, на вашей стороне сражается какой-то самозванец, богохульственно присвоивший себе имя великого Алого Меча, Посланца Четырех. Если это так, пусть он встретится с моим бойцом, и тогда мы посмотрим, кому действительно улыбаются Всеблагие!
– А кто сказал, что твой боец достоин меня? – неожиданно подал голос Фрэнк, выходя вперед.
– А, так вот каков этот самозванец! Ну что ж, я отвечу тебе. Моего бойца зовут Делонг. Многие также знают его по прозвищу Невозмутимый. Ответь же, достоин ли он тебя?
– Да!
Обе армии встретили решение Фрэнка с одинаковым воодушевлением. И лишь я, от которого все ждали окончательного решения, медлил, лихорадочно пытаясь понять, что же происходит. Кто этот таинственный воин Ард-Ри, которого Фрэнк не только знает, но и счел равным себе. Делонг Невозмутимый…
Лишь когда рядом с Ард-Ри встал высокий воин в диковинных доспехах, будто с ног до головы облитый кровью, я наконец вспомнил, где слышал это имя.
– Ну так что ты скажешь, Трен Мак-Нейл? – вновь выкрикнул Сильвест.
– Я никогда не увиливал от боя и с радостью посмотрю на то, как славный Алый Меч прикончит твоего хваленого Делонга! – закричал я, стараясь протянуть время. – Что же касается твоих слов, то Всеблагие не могут улыбаться тому, кто попирает святыни и нарушает священные клятвы!
Как я и ожидал, воины обеих армий встретили последнюю фразу крайне настороженно. Шутка ли сказать: я открыто бросил Ард-Ри обвинение в нарушении клятвы, данной при свидетельстве Четырех.
– И в чем же ты видишь нарушение клятвы?
– Нетрудно сказать! Ты только что бросил мне вызов, хотя клялся в присутствии всех славных мужей Предела и Мудрого, что никогда не обнажишь против меня оружия. Илбрека Мак-Аррайда ты убил чужими руками, но сейчас я говорю тебе, Коранн Мак-Сильвест: берегись гнева Четырех!
Что тут началось! Я думал, что мои уши не выдержат обрушившегося на них шквала грохота, свиста, криков восторга и ярости. Как я с радостью успел заметить, Ард-Ри обернулся к своим воинам и что-то гневно им объясняет, потрясая кулаками. Наконец шум стих.
– Не тебе напоминать мне о том дне, называть клятвопреступником и грозить карой Четырех, Броэнах! – подбоченившись, заявил Сильвест, вызвав одобрительные возгласы своих людей. – Но ты прав: негоже в день моего триумфа делать послабления даже для тебя… Слушай решение Ард-Ри: против тебя встанет Бранн Мак-Сильвест, я же скрещу мечи с сыном Илбрека. Ты согласен?
– Да.
– Быть посему. И запомни, Трен Мак-Нейл: каким бы ни был исход этих поединков, ты не вернешься в Темру. Твоя девка будет вдовой, так и не став женой!…
Могли Коранн Мак-Сильвест знать о Майре? Допустим, мог. Ничто не мешало Трейноксису в разговоре с Ард-Ри поиронизировать насчет того, что правитель и потомок правителей взял к себе на ложе простолюдинку. Мог ли он также рассказать о том, что я пошел дальше плотских утех и решил связать себя узами брака? Нетрудно сказать, мог. Но вот чего не мог знать Ард-Ри, так это то, что вчера, перед самым выступлением, Майра сама попросила меня отложить свадебную церемонию до нашего возвращения. Она не хотела, чтобы люди считали ее ловкачкой, выскочившей замуж за бездетного правителя накануне боя, из которого он имеет все шансы не вернуться.
Об этом знали лишь три человека.
Я. Она. И Мудрый, который должен был провести церемонию.
Я мог ошибаться. Слова Ард-Ри могли быть простой догадкой, угодившей точно в цель. И всё же, когда Фрэнк, Диан и я шли к центру Маг Лар, навстречу трем воителям, движущимся нам навстречу, я был почти уверен в том, что за противника  Четыре предрекли сыну Илбрека Мак-Аррайда.

«Шесть острых мечей соприкоснулись почти одновременно. Три пары могучих мужей начали смертельный танец. И застонала под их ногами земля, и задрожали от яростных криков небеса, и жаркие искры дождем брызнули из-под острых лезвий, опалив степную траву». Так обычно начиналась песня любого барда, описывающего то, что произошло тем ранним утром в центре Маг Лар. И всякий раз, слушая очередную версию своих героических деяний, я не находил, что возразить. Как донести до сладкоголосого певца, что песня его правдива в деталях, но лжива по сути? Ведь всё это было: и земля, и небеса, и искры… А еще я не прерывал бардов и потому, что сам так и не смог ни разу воспроизвести в памяти тот бой целиком. Лишь обрывочные фрагменты до сих пор стоят у меня перед глазами, фрагменты, выхваченные моим сознанием единым куском, без конца и начала. И я могу до бесконечности перебирать эти куски, как гончар, сгоряча разбивший о стену глиняный кувшин и наутро тщетно пытающийся по черепкам восстановить его форму.

…Диан, обманув Ард-Ри ложным выпадом, наотмашь хлещет его поперек груди. И хотя удар заведомо смертелен, Сильвест даже не морщится. Ошеломленный сын Илбрека сбивается с шага, теряет скорость, и клинок врага, с ошеломляющей силой летящий снизу вверх, отбрасывает его, как бык отбрасывает волка, поддев его рогом. И как волк с пробитой грудью, Диан тяжело оседает на землю, заливая ее кровью, еще не веря в то, что он проиграл, еще пытаясь подняться и продолжить бой. И валится навзничь, пытаясь поймать стекленеющими глазами солнце, встающее…

…плетут мечами замысловатые узоры. То сталкиваются оленями во время гона, то разлетаются журавлями, распластавшими крылья. Короткие частые удары чередуются с медленными и плавными, сталь то хочет сокрушить сталь, расколоть на куски, то прижимается к ней, скользит, будто ласкаясь. И снова – вихрь, и снова два меча сливаются в один, чтобы в следующее же мгновение распасться на сотни сверкающих граней. И звучит переливчатый звон, будто и нет смертельного поединка. Будто встретились после долгой разлуки два старых знакомых и завели обстоятельный разговор – то спокойный, то переходящий в ожесточенный…

…обрушиваюсь на Бранна, тесню его, заставляю пятиться, отчаянно защищаться, с каждым новым ударом приближаясь к неминуемой гибели. Мой меч мерно и мощно бьет по его, как молот кузнеца по раскаленной заготовке. Я сильнее, я опытнее, я лучше владею оружием. Я уже нанес ему три раны, сам не получив ни одной. У нашего противостояния может быть лишь один исход, и мы оба знаем это. Но внезапно усталая обреченность в глазах Бранна сменяется каким-то безумным огнем. Он с ревом бросается на меня, совершенно забыв о защите. Мы сходимся грудь в грудь, меч в меч, застываем на месте. И прежде чем я отбрасываю приемного сына Сильвеста назад, и мой клинок рушится на его ребра, заскрежетав по кости, он успевает прошептать то, что тщетно пытался сказать несколько раз с самого…

…замирают, опустив мечи. Мгновение стоят и смотрят друг другу в глаза, а потом воин в алом склоняется в глубоком, почтительном поклоне. И воин в черном отвечает тем же.
– Идиот! Прикончи его! – ревет Сильвест. И в этот момент раненый Бранн, которого все уже сняли со счетов, неимоверным усилием приподнимает голову и отчаянно выкрикивает то, что я и без того знаю наверняка:
– Сильвест мертв! Трейноксис!…
И два воина бросаются на Ард-Ри. Нет, не на Ард-Ри. На Трейноксиса.
– Измена! Ко мне, воины Предела!
Но прежде чем до тех, кто стоит в переднем ряду армии Сильвеста, доходит смысл этого отчаянного призыва, и они приходят в движение, у них на пути встают четверо в таких же алых доспехах, что надеты на противнике Фрэнка. Первый же смельчак, рискнувший сделать шаг вперед, падает с разрубленной головой, а Фрэнк и Делонг уже на расстоянии двух локтей от врага. И тогда Трейноксис выхватывает меч из руки мертвого Диана и, закрутив обоими клинками жуткую мельницу, прыгает…

…не успеваю следить за четырьмя мечами, с немыслимой скоростью мелькающими в воздухе. Не успеваю увидеть, кто из двоих наносит врагу первый удар. Я слышу за спиной тяжкий гул, оборачиваюсь и, забыв о своем оружии, бегу прочь от схватки, размахивая руками. Бегу к уже двинувшимся вперед ратям севера, срывая горло отчаянным криком: «Назад!!! Стой!!! Все наза-ааа…»

Хотя имя мое раз за разом повторяется в песнях, хотя именно мне, да еще тяжело раненному мной Бранну приписывают решающую роль в том сражении, я не видел многого. Скажу больше: с точки зрения любого уважающего себя барда, я не видел основного.
Я не видел, как четверо в алых одеждах медленно отступали, из последних сил сдерживая сотни и сотни бойцов, рвущихся на помощь своему гибнущему господину.
Как корчился на земле первый из них, пробитый едва ли не дюжиной копий.
Как второй ронял меч, и кровь, хлещущая из разрубленного горла, почти не была заметна на фоне его доспехов.
Как двух оставшихся просто сбили с ног именно в тот момент, когда два меча, выкованные в Северном Пределе, раз за разом вонзались в тело упавшего на колени, но всё же не желающего умирать, Трейноксиса.
Как мощный удар Магистра Алого Ордена отсек голову, лицо которой, не имеющее ничего общего с лицом Коранна Мак-Сильвеста, навечно исказилось отчаянным криком.
Как секунду спустя обезглавленное тело и двух стоящих над ним воинов захлестнула людская волна, в мгновение ока перемолов в кровавую кашу…
Потом я споткнулся и упал, и еще не ощутив удара о землю, понял, что это – конец. Что не успею подняться. И тут прямо передо мной на всем протяжении Маг Лар выросла стена из ревущего пламени. Стена, высотой до неба. Стена, в которой, как мне кажется, я различил четыре ослепительно прекрасных женских лица.
А еще, прежде чем провалиться в блаженное небытие, я видел руки. Они ласково и осторожно стирали с лица неподвижно лежащего Фрэнка кровь. И вместе с кровью навсегда стирались с его щек вытатуированные алой краской мечи…

Герб. Воин

Я умирал и отчетливо понимал это. Всё-таки мудрые старики оказались правы – я слишком часто искушал Судьбу, слишком много говорил о своей удаче. И именно в тот день, когда она была мне необходима больше всего, она изменила мне. А впрочем… Впрочем, нет.
Не изменила.
Да, я умирал, но умирал победителем. Я сумел отомстить за своих отцов – и за родного, и за приемного. Я сумел отомстить за Этайн. Пусть ценой жизни, пусть руками врагов… да и были ли они мне врагами? Разве не имели они столько же причин желать моей смерти, сколько я – их? Разве не были они людьми Предела, такими же, как и я сам? И разве они одни? Чем отличались от нас чужаки – воины в алых доспехах и тот, другой, в черном? Алыми мечами, вытатуированными на щеках? Воинским искусством?
Трейноксис был не прав. Да, быть может, все мы – рабы страха. Быть может, именно он заставляет нас совершать главные поступки в нашей жизни. Но герой – это вовсе не лучший убийца. Герой – это человек, который в нужный момент способен трезво оценить положение вещей и, забыв о личном, сделать выбор, каким бы страшным он ни был. Да, если потребуется, он без колебаний прервет чужую жизнь, но так же без колебаний отдаст и свою собственную. И ему – герою – несказанно труднее, чем обычному человеку. Ибо к ответственности за себя и своему личному страху он добровольно прибавляет ответственность и страх за других.
Такими были магистр и воины Алого Ордена, которые ценой собственной жизни не допустили победы Трейноксиса и бессмысленного кровопролития. Таким был Трен Броэнах Мак-Нейл, сумевший преодолеть неприязнь и простивший смерть отца. Я знаю, сердце его рвалось на помощь другу, ведущему главный бой в своей жизни. Я знаю, что он не подозревал о том, что его меч бесполезен против защиты Трейноксиса. Но Трен понимал, что сейчас гораздо важнее остановить рати севера, и он сделал свой выбор. Таким был Фрэнк, которого на севере нарекли Алым Мечом.
Лежа на земле и глядя в небо, чувствуя, как жизнь вытекает из моего тела вместе с кровью, я исступленно взывал к Четырем. И в свой последний час я просил совсем не об исцелении.
«О Вы, Те, Кто всё видит и всё знает! Давно, очень давно отделили Вы от Великого Ничто бесконечно малую часть, чтобы создать Всё и, в бесконечной мудрости и благости Своей, заключить его в Пределы по числу Своему. Взгляните на нас ныне, Всеблагие! Мы глупы и невежественны, мы преступно растрачиваем великий дар, коим Вы наделили нас – жизнь. Быть может, мы не заслуживаем этого дара. Быть может, нам настал срок уйти, чтобы освободить место для кого-то более совершенного. Но молю Вас: дайте нам еще один шанс! Позвольте мне умереть сегодня за всех, кто живет на этой земле!»
Я молился, молился, молился, и, казалось, с каждым судорожным ударом сердца, всё глубже погружался в бесконечную небесную синь. В ослепительный, пылающий диск солнца. В безудержный бег облаков. В песню ветра, колышущего степные травы. В изумруд лесов и хрусталь озер. В землю, напоенную моей кровью, которую впервые по-настоящему почувствовал родной.
А потом я странным образом воспарил над своим телом, над двумя армиями, что застыли, разделенные двумя огненными стенами, над Маг Лар, Срединной Долиной. Я лежал высоко-высоко в небе, крестом, широко раскинув в стороны руки, будто хотел обнять всё, что осталось подо мной. И чудилось мне – под правой рукой моей лежит Эорат, страна лугов, где скачут на вольном просторе длинногривые скакуны. Но одновременно на этом месте встают гигантские волны с пышными шапками пены, и большие белые птицы с резкими криками мечутся над ними. Под левой рукой простирается Темра-на-Форайре, страна полей и озер, где колосится золотистый ячмень, а в предгорьях неистовый лосось сражается со стремительным потоком. И одновременно – раскаленный солнцем песок, испещренный цепочками странных следов, и полузасыпанные им кости, выбеленные ветром и временем. В головах – Дун Фэбар, страна гор, где с ревом рушатся вниз величественные водопады, и серые скалы рвут вершинами проплывающие над ними облака. И тут же – непроходимые леса, в которых по деревьям скачут диковинные звери, а в воздухе качаются яркие цветы. В ногах – Ардкерр, земля вересковых холмов, меж которых вьются ленты рек, священные места Предела. Но кроме него – заснеженные равнины, над которыми крутятся неистовые бураны, и вековые толщи никогда не тающего голубоватого льда. И главное – в тот момент я сам был не только Бранном Мак-Сильвестом, но и каждым мужчиной и каждой женщиной во всех Четырех Пределах, был зверем и птицей, рыбой и насекомым, деревом и камнем, огнем и водой, туманом и ветром. Восхищение переполняло меня, и не было в моей душе ничего, кроме любви.
А потом в мое сознание проникли негромкие, но пронзительно-щемящие звуки. Так пела арфа госпожи моей Этайн, когда чуткие пальцы едва прикасались к серебряным струнам. Вслед за музыкой полились слова, и хотя я слышал их совершенно отчетливо, но позже не смог вспомнить ничего, как ни пытался. Да это было и не нужно. Главное – они звучали, сплетались с чудесной мелодией, становились ею в тот миг, когда она становилась ими. Я слушал их, и с каждым мгновением во мне крепла уверенность, что теперь всё будет хорошо. Что мой – и, похоже, не только мой – голос услышан. Что теперь лишь от нас самих зависит, какими будут Пределы и какими будем мы, живущие в них.
А потом я вновь оказался в своем собственном теле. Боли не было. Раны не было. Мой меч покоился в ножнах.
Я легко поднялся на ноги и увидел, как медленно истаивают в воздухе две огненные стены, перегородившие Маг Лар от края и до края. И в каждой из стен различались лица – нечеловечески красивые лица с мягкими улыбками и мудрыми, добрыми, всё понимающими глазами. Их было восемь – четыре женских перед ратями севера и четыре мужских перед армией Ард-Ри.
– Будет дождь, – сказал Трен Броэнах Мак-Нейл, подходя и кладя руку мне на плечо. Я взглянул в небеса: на моих глазах они темнели, затягивались непроницаемыми тучами. Громыхнуло, раз, другой, плотную массу облаков прямо над нашими головами распорола ослепительно яркая молния, и на землю упала первая капля. За ней – вторая. А потом безудержный ливень накрыл Маг Лар и всех, кто стоял на ней. Ослепляя. Оглушая.
Смывая все наши грехи.
– А где Дарэг Клив? – прокричал я в самое ухо Трена.
– Что?
– Дарэг Клив!
– А-а, Фрэнк… Ушел. Сказал, что должен найти еще кое-кого. Но он обязательно вернется, можешь мне поверить. Уж такой у него характер…
– Я верю…
Мы немного помолчали, а потом я окинул взглядом Срединную Долину и задумчиво произнес:
– А славная, должно быть, вырастет трава…
– Трава? – Брови Трена удивленно приподнялись, а потом он оглушительно расхохотался. Смех его был таким искренним, таким заразительным, что я не смог не присоединиться к нему – сначала улыбнулся, потом фыркнул, а потом, так же как Броэнах, засмеялся в полный голос.
– Трава! Ох, Всеблагие, держите меня! Трава!!!
А дождь всё лил, и не было ему конца…

Ребро. Двое

И был час, в который исказились Имена, и нарушились Законы, и рухнули Границы. Час, в который ушли навеки Четыре, и Пределы по числу их слились в одно. Час, в который умер мир Прежний и родился мир Новый. Час, когда Первый Предел, который многие называли Пятым, а все остальные считали выдумкой, содрогнулся от крика родившегося ребенка. 
Но обо всём этом в тот час не знал никто. 
Ни бывший Человек в маске, прах которого растворился под ливнем на груди Маг Пар, Срединной Долины. А вместе с прахом растворились все чары его и все замыслы. 
Ни бывший послушник, прошедший такой долгий путь лишь для того, чтобы добровольно вступить на путь новый. Путь, длинною в вечность. 
Ни бывший Мудрый, неожиданно пришедший в себя, как человек, вынырнувший с большой глубины: задыхаясь, рывками втягивая в легкие воздух. Не догадываясь, что отныне и он, и все прочие пленники Пятого Предела – самые обычные люди. 
Ни бывший наследник, лишь в смерти нашедший покой. Ставший светом, и в свет уходящий. 
Ни бывший правитель, взахлеб рассказывающий что-то пятерым воинам в алых одеждах. Добродушно посмеивающийся, глядя, как они, время от времени, украдкой ощупывают себя, ища и не находя смертельные раны. 
Ни бывший воин, стоящий чуть поодаль и с улыбкой глядящий на то, как смешиваются бойцы двух армий. Без оружия и без ненависти во взорах. 
Они не знали так же, что жизнь и смерть их, и все их деяния, отныне перестают принадлежать только им. Что ничего не вернуть назад. Что все они – живые и мертвые, вместе и по отдельности – есть ЛЕГЕНДА. Легенда, для которой совсем не важно, где кончается правда и начинается вымысел. 
Еще не написана строка. Еще не сложена песня. Рука скульптора еще не взяла резец. Глаз художника еще ищет краску для первого мазка. И не дано никому сказать, что будет дальше, как не дано заранее знать, какой стороной упадет монета. 
Головой? 
Гербом? 
Да и какая, в сущности, разница? 
Звени, монета! Звени… 

Эпилог

ЧТО ОСТАНЕТСЯ ПОСЛЕ ЛЕГЕНД

Что останется после легенд? Только дождь и туман.
Только стены замшелые, только курганов вершины.
Только горькая правда – плохое лекарство от ран.
Лишь певец, что умолк, не дойдя даже до половины.

Только несколько строк – между строк, только пара имен
В книгах тех, что засунут подальше на пыльные полки,
Что останется после легенд – призрак прежних времен
И былого величия мира немые осколки…

Голова

Пятый месяц пятнадцатого года с момента Падения Границ был так же чуден, как и четырнадцать зим до него. Всё так же прелестна и свежа была молодая листва, всё так же синели небеса, всё так же ласково пригревало днем солнце, а ночью всё так же таинственно мерцали звезды, и с земли им отвечали вспышки ритуальных костров.
В мир наконец-то пришел мир.
Ард-Ри Запада Бранн Мак-Сильвест улыбнулся своим странным мыслям. Нет, с Падением Границ и слиянием Пределов воины не перестали быть воинами, и боевые мечи не покрыли пыль и паутина. Не раз и не два со дня произошедшего на Маг Лар вновь избранный Ард-Ри вел на битву свою дружину. Ведь нетрудно сказать – очень велик мир, слишком много в нем людей, и иногда радость одних означает слезы и горе других. И не только у нас так. Вон в прошлом году Делонг в гости приезжал, так такого порассказывал… Кажется, когда его северяне утратили изначальный воинский дар, когда перестали чем-либо отличаться от всех прочих людей, тоже ставших совсем обычными, изменилось что-то в их душах. Там, где раньше довольно было лишь одного-единственного взгляда глаза в глаза для того, чтобы выявить сильнейшего из двух, теперь сталью звенят да кровь льют. Для новичков в Ордене даже знаки священные отменили. Хоть и обидно парням, хоть и ворчат они на нового магистра Найджелла, а прав он, и Делонг тоже прав: теперь для любого забияки алая татуировка – что тряпка красная для быка. Не любят теперь тех, что чем-то от других отличается. А для братьев орденских – что на севере, что на востоке, что на юге, что у нас – и вышитых на одежде мечей довольно. Да и не в мечах дело, если по совести рассуждать. Не для прославления себя или пустой забавы оттачивают мастерство доблестные мужи во всех уголках земли. Воин Ордена – защитник и опора для всех, кто в том нуждается, страж мира и спокойствия…
– О чем задумался? – легонько пихает Ард-Ри в бок Трен Броэнах – правая рука Ард-Ри, прославленный полководец и почетный наставник Лайдорской воинской академии. Друг и побратим старший. Хоть и много лет главе рода Мак-Нейлов, хоть скоро внуков начнет нянчить, а всё такой же: могучие плечи, широченная грудь, а уж ручищи…
– Да так… – отвечает Ард-Ри, пытаясь не охнуть от шутливого тычка побратима. – Хорошо мне, Трен…
– Хорошо ему! Да от чего ж тебе плохо-то будет, если уже третью партию подряд у меня выигрываешь? – добродушно фыркает в густые усы тот, кивая на доску для игры в фидхелл. – Не зря тебя, Бранн, Счастливцем прозвали, ох не зря!
– Наверное, не зря, – соглашается Ард-Ри. – Но я не о том. Ты посмотри, какая красота кругом! Ширь, простор на все стороны света. Хоть сейчас выходи из дома, седлай коня – и вскачь! Чтобы ветер в лицо…
– Ага, разогнался! И трех лун не прошло, как с Востока вернулся, и опять – в путь? Не нагулялся, правитель? По дому не соскучился? Какой только дурак тебя, бродягу, Ард-Ри выбрать догадался?
– Нетрудно сказать, – улыбается Бранн, – ты и догадался. Хотя мог бы и сам венец поносить. Так нет же – громче всех орал, так, что горы ходуном ходили.
– Так уж прям и горы… – довольно приосанивается Броэнах. – А что касаемо остального – нет. Не мог. Я старый, я ленивый. Нужны мне больно твои посольства, переговоры, проблемы всякие… Нет уж, Трен Мак-Нейл свое отъездил! Буду в Темре сидеть, мед пить, на охоту ездить, жену любить, детям радоваться. Кормак-то мой, знаешь?
– Ох, ты какой раз за сегодняшний день уже спрашиваешь? Четвертый? Пятый?
– И ничего и не пятый! – возмущается Трен. – Всего-то навсего второй. Ну, может, третий. Я же не просто так хвастаю…
– Знаю, знаю, – успокаивающе кладет руку на плечо побратима Ард-Ри. – Имеешь право. Молодец твой парень, что и говорить. В пятнадцать зим – уже полноправный член Ордена.
– Ну, то-то… – сменяет гнев на милость Броэнах и тут же звонко хлопает себя ладонью по лбу. – Вот оно!
– Что?
– Жениться тебе надо!
– Тре-еен, – умоляющее тянет Ард-Ри.
– Что – «Трен»?! Я уже скоро шестой десяток как Трен! Нет, Бранн, вся твоя блажь с просторами да чужими землями, конями да ветром в лицо – от холостой жизни, попомни мое слово. Вот женишься, детишки пойдут – сразу раздумаешь из дому уезжать. А то ишь, понимаешь, корчит из себя Сильвеста Кеда! Так что если…
Договорить Трен не успевает.
– Господин! Ард-Ри!
– Ну вот, посидеть спокойно не дают! – недовольно хмурится Броэнах, но Бранн, довольный возможностью улизнуть, уже выходит на улицу. И очень скоро раздается его взволнованный голос:
– Трен! Сюда! Скорее!

Последние несколько локтей они шли пешком, оставив коней и колесницы. Шли не спеша, вдыхая полной грудью воздух, напоенный ароматом луговых цветов. Двое мужчин и две женщины.
Лаурик Искусный, Мудрый Предела.
Этайн Певунья, Соловей Ардкерра.
Фрэнк Алый Меч, герой Маг Лар.
И…
Девушка была очень красива. Не так ослепительна, как мать, не так совершенна, как отец, она вся светилась какой-то нездешней чистотой и очарованием. С доброй, открытой улыбкой смотрела она на всё вокруг, и, казалось, колокольчики в венке на ее голове тихонько звенят в такт ее легким шагам. И Бранн Мак-Сильвест, Ард-Ри Запада, прославленный герой, застыл на месте, увидев ее. Рядом уже восторженно орал что-то Трен – «Я же говорил тебе: он вернется!… Делонгу голову откручу, что не предупредил!… Конечно, конечно, дом превыше всего!… Эринн?! Какая красавица! Вся в мать!…» – а он всё стоял, не в силах отвести взор, и не было для него сейчас во всём свете никого, кроме хрупкой невысокой девушки в венке из полевых цветов. Она улыбалась ему, и он улыбался ей в ответ. Улыбался и знал: его жизнь навсегда изменилась. А еще он знал, что когда настанет срок, он обязательно задаст ей тот самый вопрос. И свидетели тому – Те, Кто, что бы ни говорили, по-прежнему над всеми нами…

Герб

Через семь лет после Падения Границ главой бывшего Северного Предела стал Эйст, второй сын Владыки Невора из Дома Стоящего Льва. Первым же своим указом он обвинил магистра Алого Ордена Делонга Невозмутимого, а с ним и весь Совет Цитадели, в сговоре с Ард-Ри Бранном Мак-Сильвестом с целью военного переворота и узурпации верховной власти. Эйст потребовал немедленного ареста заговорщиков, а также разоружения и роспуска Ордена с его дальнейшей реорганизацией в специальный отряд вооруженных сил Лайдора. Дабы избежать гражданской войны, Делонг и названные в указе иерархи добровольно отдались в руки Эйста, приказав братьям подчиниться и сложить оружие. Все четверо после проведения дознания и закрытого суда были торжественно обезглавлены на главной площади Лайдора. Одновременно были взяты под стражу и впоследствии казнены все младшие офицеры, а также рядовые братья, отказавшиеся дать Эйсту клятву верности.
Впрочем, приказу магистра подчинились не все. Воинский наставник Найджелл с небольшим отрядом забаррикадировались в Цитадели и отбивали все атаки правительственных войск. Осада продолжалась почти месяц, после чего разъяренный отчаянным сопротивлением бунтовщиков и колоссальными людскими потерями Эйст приказал, невзирая на то, что Цитадель находилась в черте города, пустить в ход тяжелые осадные машины. Все братья до одного погибли, Цитадель была разрушена до основания.
Той же зимой сын Невора был коронован под именем Эйста Первого, и в течение следующего года подчинил все независимые государства Северного Предела, став основателем Империи Лайдор.
В то время, когда лайдорские армии, сметая всё на своем пути, продвигались на запад, в бывшем Западном Пределе в пограничной стычке случайной стрелой был убит Трен Броэнах Мак-Нейл – главный военачальник и правая рука Ард-Ри Мак-Сильвеста. Воспользовавшись сложившимся положением, Диан Мак-Аррайд, после смерти отца ставший вождем кланов севера, отрекся от данной клятвы верности и тайно присягнул Эйсту Лайдорскому. Еще через год, воспользовавшись северными землями в качестве плацдарма, лайдорская армия, подкрепленная дружинами Диана, разбила Ард-Ри в битве у стен Ардкерра. Бранн Мак-Сильвест пал, Западные земли были оккупированы, Диан получил титул барона и право управления новой провинцией Империи.
Тем временем весь юго-восток также полыхал огнем, раздираемый войнами и междоусобицами. Всего через три года после Падения Границ бывший Южный Предел также превратился в империю. Впрочем, в отличие от северного соседа, просуществовала она совсем не долго. При попытке вторгнуться на земли, прежде входившие в состав Восточного Предела, воинственные южане были наголову разбиты в трех крупных сражениях и сами окончательно не утратили независимость лишь ценой выплаты чудовищных контрибуций и унизительного мирного договора. В результате к Востоку отошла почти половина самых плодородных южных земель, а еще через год бывшая Южная Империя развалилась на дюжину обособленных феодальных княжеств, находящихся друг с другом в состоянии постоянной войны и вербующих наемников во всех странах мира.
Восток же, напротив, усилился настолько, что сам стал поглядывать на соседей с весьма конкретными намерениями. Впрочем, после массового мора в результате чудовищной эпидемии, вспыхнувшей на тринадцатый год после Падения Границ и бушевавшей на восточных землях почти шестнадцать месяцев, положение государства оказалось столь плачевным, что лишь совершенно отказавшись от армии и бросив все силы на восстановление пришедшего в упадок хозяйства, ему удалось избежать участи соседей…

Шестеро сидят друг напротив друга. Начинает старик:
– Все мы – волей или не волей – последние носители Силы в мире. И Сила эта велика. В нашей власти поворачивать вспять ход истории, стирать с лица земли города, низвергать и возносить королей. Если захотим, мы даже можем стать для мира новыми богами. Но захотим ли мы этого?
– Нет, – качает головой женщина. – Четыре даровали людям право самим распоряжаться своей судьбой. Не нам лишать их этого права. Если мы осмелимся перешагнуть грань и попытаемся вмешаться, то утратим ту часть себя, которая остается человеческой. Мы уподобимся Трейноксису. Хотим ли мы этого?
– Нет, – сверкает глазами юноша. – Но хотя Пятый Предел велик, никто не знает, сколь долгий срок отпущен нам Четырьмя. Мудрые жили долго даже по сравнению с обычными людьми и умирали лишь потому, что им на смену должны были прийти другие. Вы знаете не хуже меня, что смены для нас не будет. И поэтому я спрашиваю: хотим ли мы добровольно замуровать себя здесь навсегда?
– Нет, – задумчиво произносит мужчина. – Но, выходя в мир, мы должны быть совершенно безразличны к тому, что происходит в нем. Иначе как удержаться оттого, чтобы вмешаться? Покарать? Вознаградить? Способны ли мы на это?
– Нет, – звонко отвечает девушка. – Пусть Четыре ушли навсегда, пусть мы – уже не Мудрые, но Сила, часть от Той Силы, осталась с нами, а двум -дарована в миг падения Границ – неспроста. Не вмешиваться напрямую в дела людей должны мы, но помогать и направлять там и тогда, когда это нужно, оставляя за ними последний выбор. Способны ли мы перечеркнуть всё, что было, отказать жителям мира в том шансе, который дали им Всеблагие?
– Нет, – медленно заканчивает второй мужчина. – Нет, нет и нет. Быть может, когда-нибудь потом, мы оглянемся назад и поймем, что все наши дела и мысли – прах на ветру. Быть может, имена наши станут в людских устах проклятием. Быть может, мир станет лучше и чище без Силы. Быть может… Но можем ли мы быть уверены в этом, даже не попытавшись?
Последний вопрос повисает в воздухе. Вопрос, ответ на который знают все. Круг замкнулся.
– Что ж, – торжественно произносит старик, и эхо от его голоса звенит, рассыпаясь под сводами гигантского зала. – К добру ли, к худу ли, но мы приняли решение.
В зале воцаряется тишина. Шестеро сидят за круглым столом – осколки мира старого в плоти мира нового. А потом женщина негромко запевает. Ее голос, высокий и чистый, звенящим каскадом рассыпается вокруг, невесомым облачком поднимается к тонущему в полумраке потолку зала. Не встречая преград, он проходит сквозь дерево и камень, стекло и металл. Поднимается всё выше и выше. И с каждым мгновением прекрасный замок, обитель блаженных, сердце Первого Предела, словно истончается, тает, утрачивая сначала краски, потом объем и, наконец, форму. Еще миг – и лишь пелена тумана дрожит над грядой высоких холмов, да неизвестно почему разливается в прозрачном утреннем воздухе аромат яблок…

– Что это, дедушка?
– Где?
– Мне показалось… я слышал… голос… или песню…
– Это ветер, Том. Просто ветер.
Старик лгал и знал, что лжет. Ему тоже отчетливо послышался негромкий мелодичный напев.
«Ши Вор, – еле слышно прошептал он. – Жители Холмов…»
– Что ты сказал?
– Ветер, мой мальчик. Идем.
Восьмилетний Том кивнул, поправил на плече вязанку хвороста и решительно зашагал вперед. Сделав несколько шагов, он остановился и медленно оглянулся на величественный холм. И, поймав взгляд внука, старик вдруг понял: отныне этот непоседливый, вихрастый мальчишка, который еще очень не скоро получит прозвище Томас-Рифмач, будет приходить сюда снова и снова. Снова и снова…

Монета, вставшая на ребро.
Что толку гадать: где зло? Где добро?
Где красное золото? Где серебро?
Чьи пальцы ее закрутили хитро?

Взвывает метельная круговерть,
Атакой волны сокрушается твердь,
Гремит под ударом доспешная медь.
Как ныне ляжет монета? Ответь!